15.
Подробности сна быстро гасли в наполнявшейся днем голове. “Вот, другой бы написал роман, а я так брошу...”
...В отсутствии матери сделал нехитрую еду. А всего-то надо: макароны с кетчупом и сыром, огурцы со сметаной и пол-литра пива. И еще кусок черного хлеба. Постиг секрет гурманства: надо просто есть огурцы не чаще, чем раз в полгода, да и остальные ингредиенты пореже. И момент их уникального соединения будет попросту как благодарственная молитва!..
Потом быстро в театр – взять у Пети ключи. Потом бегом-бегом в ларек, а оттуда в метро – тут недалеко. Сердце закололо, словно его защемило ребрами, как палец дверью: он уже забыл, что такое бегать. На душе неспокойно. Он огляделся. Собственно, он уже стоял около ее дома, смотрящего в небо каменной ракетой. Вон окна, и за ними никто его не ждет. Он так часто там бывал. За стеклянной дверью большая комната. Сухие цветы. Картины. Сияющая чистота, не вяжущаяся с капризной непостоянной Иркой.
Было время, он воображал, как живет вместе с ней в этой квартире с видом на старый мост, пьет с ней (она – в японском халатике) кофе по утрам, а вечером выпивает с высоким лысеющим Казимиров Карловичем на кухне по маленькой стопочке шотландское виски, пока тот треплется о Париже или об Африке, где строил плотину, или о плотине, которую строил в Африке, или о книжках, которые любил...
Нет, площадь делить, от стариков уезжать, пусть маленький, но свой чуланчик, где можно не мыть посуду и предаваться сомнительной привычке презирать человечество. Только бы она, наконец, согласилась…
Он не сразу увидел ее. Она уже прошла полдвора, когда он бросился ее догонять. Он шел следом по улице и смотрел. Шубка, сумочка, платок. Просто, изящно. Ах, какая походка! Господи, какая гордость, какая невинность!
Он тронул ее за рукав.
– Боже мой, это ты! Я испугалась!
– Правда?..
– Ты чего?
– Я хотел перехватить тебя.
– Что, отменяется?
Он усмехнулся.
– Нет. Давай возьмем такси.
– Это далеко? У меня мало времени.
– Тут близко.
– Что, так интересно?
– Приедем и узнаешь.
– Интригуешь? Ты знаешь, женщины любопытны. Это далеко?
– Нет, я же говорю, две минуты. (Куда там!)
Сразу поймали такси. Хозяйски сел, воображая себе зависть шофера: вот, дескать, достаются же кому-то такие девки!
Взял ее под руку.
– Вот сюда.
Она остолбенела. Да, дыра была порядочная, старый выселенный дом с распахнутым, как рот задыхающегося, черным вонючем подъездом с наполовину отсутствовавшими ступеньками лестницы. Она про это еще не знает.
– А это не упадет?
– Нет, проверено, не падает.
– А то не хотелось бы погибнуть сейчас.
– Ты очень ответственно относишься к своей жизни.
– Да, представь себе. Тебя это удивляет?
Как договорились, тут никого не было. Зато грязь, вонь скипидара и никакой еды.
– Это мастерская твоего друга?
– Да.
– Что же ты хотел показать?
– Раздевайся. Я поставлю чайник.
Она с сомнением бросила сумку на драный, верно, утащенный с помойки диван, скинула шубку. Одета она была в экспортном варианте: шелковая блузка с драконами, мягкая замшевая юбка до колен, сеть тонких светлых колготок.
– Он тут рисует голых женщин? – спросила она, закуривая.
– Да, на этом самом диване.
Она презрительно хмыкнула, но не встала.
– Ну?
– Сейчас.
Он сел на стул напротив нее. Посмотрел в лицо.
Они встретились глазами. Жуткие, темные, насмешливые... В некоторые женские глаза погружаешься как в бездну, как Пушкин погружался в Шекспира. И понимаешь, что ложь, но какая полнота и экспрессия!
– Мы что, разговаривать будем?
– Да.
– А картины?
– Успеется. Да, вот они висят, смотри.
– Я это как-то не так представляла.
– А как? Что я, как экскурсовод, буду подводить, стирать пыль и объяснять: на этой картине, дети, вы видите сельский пейзаж с овечками, а на этой – загородный пейзаж с электричкой.
– Ну да, что-то в этом роде.
– Давай выпьем.
Он извлек из сумки бутылку красного вина.
– А как же чай?
– Тоже успеется.
– Обещанная программа целиком похерена. Что меня ждет дальше?
– Увидишь.
– Звучит угрожающе.
– Нет, просто я уже боюсь давать обещания.
– Ну, хоть жива останусь?
– Останешься. Давай выпьем. За тебя.
– Спасибо.
Обычно всегда имевшая о чем потрепаться Ирка – молчала. Они молча пили вино из пиал, чайник негромко свистел на кухне.
– Ты не замечала, что я как-то неправильно к тебе отношусь?
– Как это?
– Ну, словно я несколько влюблен?
Она усмехнулась и отвернулась.
– Ну, такое вот нездоровое состояние, – продолжил он. – Что смеешься?
– Может, лучше вылечиться?
– Не хочу. То есть хочу, если ты будешь врачом.
– Звучит пошло.
– Извини.
– Чайник кипит.
– Да.
Принес чайник.
– Ну?
– Что, ну?
– Ты все молчишь.
– Знаешь, это не разговор: словно влюблен, будто бы... Какое-то сослагательное наклонение.
– Хорошо. Я очень тебя люблю. Я погружаюсь в твои глаза, как Пушкин погружался в Шекспира.
– Красиво говоришь.
– Скажи честно, у меня никаких шансов?
– На что?
– Ты знаешь. Да что это вообще за глупости! Если два человека любят друг друга...
– Кто эти два?
– Почему ты все время смеешься? Неужели ты не можешь хоть раз быть серьезной?
– А зачем?
– Зачем? (Действительно – зачем? У него не было ответа.) Потому что это не всегда смешно. Может, кому-то больно.
– Кому? И что мне до этого?
– Ну ты даешь! Ты же сама в это не веришь!
– Откуда ты знаешь? Ты так хорошо меня знаешь?
– Чай готов!
Они молча пили чай. Он думал: зачем эти понты? – ведь она не такая! Она может быть доброй, порой она само великодушие, возмущенное чьим-нибудь эгоизмом. Или была такой, тогда, давно, когда он обнимал ее в постели. Когда на самом деле не любил ее, а лишь использовал. Неужели такое время было? Какое счастливое время!
Ирка встала.
– Извини, спасибо за вино, за картины. Мне надо идти.
– Ты мне ничего не сказала.
– Ну, может, это и был ответ...
Как он был одинок сейчас! Остановить, да! Если сейчас дверь захлопнется, она захлопнется навсегда: он никогда ей этого не простит… Он чуть не плакал...
– Успокойся. – Она уже стояла одетая. – Ты считаешь, что если оказывал знаки внимания, а я принимала...
– То это ничего не значит?
– Ну, дорогой... Это даже обидно!
– Ты меня презираешь. А я на многое способен!
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, конечно, такого размаха, как некоторые, я себе позволить не могу!
– Ты о чем?
– Я давно слежу за тобой.
– Зачем?
– Что тебе дался этот издателишка? О чем ты с ним говоришь? О премии Букер?
– О чем?
– Или примитивном искусстве?..
– Ты пьян?
– ...или о фаллической культуре?..
– Хватит!
– ...катаешься с ним по казино!..
– Вот еще! Замолчи!
– Любимое место, знаю!..
Она потянулась к сумке. Он схватил ее за руку.
– Отпусти! – закричала она. – Не делай мне больно!
– Он отвозит тебя домой, разве нет?
– Отстань. Я езжу на метро.
– Ой ли? Всегда?
– Иногда беру частника. Совершенно случайного, а что? Нечем крыть? Ты бы мог собрать сплетни и получше.
– У тебя с ним – роман?
– Ну, подумай, с какой стати я буду с тобой это обсуждать?
– Будешь!
– Ты идиот!
– Дура!
Она вырвала руку и бросилась к двери. Закрыта! (Он незаметно закрыл, когда ставил чайник.)
На нее это произвело впечатление. То, что он наговорил ей, было столь грубо и обидно, что единственное желание ее теперь было скорее уйти. Даже без сумки.
– Открой!
– Подожди...
– Только подойди ко мне!
Он встал и немедленно подошел. Она отшатнулась назад.
И тут с ней произошла странная перемена. Перед ним была хищная, взбешенная пантера, с такой любовью описанная Барбе д’Орвийи. Удар был молниеносен. Паркет украсился кровью, словно лепестками розы.
– Получил? Учитель…
– Неплохо. – Он словно оценивал заданную ей работу.
– Не думала, что у нас до этого дойдет…Открой дверь!
– Мы не посмотрели картины.
Подумав, что она снова хочет дать ему пощечину, он перехватил ее руку.
...Как коротко расстояние до сокровенного. Деньги прячут в стальные ящики, а этого взрывоопасного сокровища каждый может легко коснуться по первому желанию рукой или плечом!
С этой секунды в его мыслях произошел странный переворот. Он стал бешено целовать ее в лицо, в шею, бормоча невнятные слова...
Весь арсенал ногтей, зубов, пощечин был пущен в ход. Эта женщина сопротивлялась с упорством неслабого мужика.
Он вдруг представил себя в роли голливудского персонажа, свирепого и красивого зверя, который, даже совершая злодейство, вызывает восхищение. Он мучил ее, капризную недотрогу Ирку, мучил, заблудившись в джунглях страсти, как, случалось, его, зазнавшегося сопляка, мучили после школе старшие товарищи.
На секунду сознание вернулось к нему. Боже, что это он делает?! Куда он плывет? “В такую лихую погоду нельзя доверяться волнам...” Нет, ты продолжай, продолжай! – уговаривал он себя. Но уже не мог унять внезапную дрожь.
Она стояла посреди комнаты, растрепанная, с огромными, как блюдца глазами. Плечо сверкало белизной чайки или чашки, или чего-то там такого. Впрочем, сейчас она не казалась красивой. Скорее жалкой, как порядочно измятый цветок. Словно сомнамбула она дошла и упала на диван.
Он подошел к ней и, “ломая руки”, опустив голову, стал бормотать извинения.
Она вдруг метнулась к своей упавшей на пол сумке и выхватила из нее какую-то бронзовую штучку, кажется, это была статуэтка Меркурия, которая раньше всегда стояла у нее в комнате. И необычайно ловко влепила ему ею по голове.
(Он совсем не ожидал нападения отсюда. Думал, из сумки появятся пудреница, платок, сигареты. Газовый баллончик, в конце концов...)
Плохо рассчитанный удар чуть не убил его. Он как-то откинулся и провалился, лишь услышав грохот за своей спиной.
Ирка вскрикнула, неловко вскочила, споткнулась о его ноги и, соскользнув со своей траектории, упала на пол, не издав ни единого звука. И осталась лежать, все еще храня в своей распростертой фигуре немое подобие чайки.
Олег почти сразу пришел в себя. Воняло. По комнате плавал какой-то вечерний туман... В первую секунду его пронзил ужас. Он провел ладонью по лицу, снимая наваждение. На лбу прощупывалась шишка с Казбек величиной. Бронзовый Меркурий отдыхал рядом на полу. Он попробовал встать – порезал руку о стекло. Он с усилием перевернулся на бок и осмотрелся.
Падая, он опрокинул стол и чайник с кипятком, который слетел и разбил телевизор.
На коленях он подполз к Ирке. Он поправил ей юбку и приподнял голову.
– Мерзавец, – пробормотала она с закрытыми глазами сквозь сжатые зубы. На щеках слезы. Он поцеловал их.
– Куда ты несла Меркурия?
– Отстань, сволочь!
– У тебя нет денег?
– Заткнись!
– Он ничего тебе не дает?
– Ох, как ты мне надоел, ублюдок!
– Он не возит тебя в рестораны?
– Один раз и возил-то...
– Ты с ним не спишь?
– О-о, несчастный!
– Извини, – сказал он и поцеловал ее в лоб. Потом поднял и отнес на диван.
– Дать тебе воды?
– Дай... Я тебе это никогда не забуду!
– Наверное, не забудешь… – согласился он.
Она открыла глаза и повернула к нему голову.
– Ну и шишка у тебя! Крепко врезала...
– Поделом.
– Жаль, не убила.
– Жаль.
Он пошел в ванную. Подставил голову под струю. Потом принес ей воды.
– Ты полный идиот.
– Знаю.
– Что так воняет? Телевизор кокнули?
– Я кокнул.
– Что теперь будет?
– Ничего. Плевать.
– Он тебя убьет. Твой приятель.
– Ты не представляешь, как я рад, что только телевизор, – зашептал он быстро.
– Что так?
– Мне померещилось, что я убил тебя.
– Когда померещилось?
– Не знаю, может быть, вот сейчас.
– Еще не поздно.
– Замолчи!
Она лежала на диване, он стоял перед ней на коленях.
– Поставить чайник?
– Не надо. Мне надо идти... Если смогу.
– Сколько тебе нужно?
– Много, тысячу долларов. У тебя есть?
– Зачем тебе столько?
– Какая разница?
– А если я достану?
– Не достанешь.
– Ну, а если?
– Я скажу спасибо.
– Не продавай Меркурия.
– Почему? Мне его не жалко. Он мне совсем не нужен.
– Продай его мне.
– Зачем он тебе?
– Ты не можешь отказать. Он чуть не стоил мне жизни.
– Я тебе его дарю.
Она села, достала из сумки пудреницу и быстро навела красоту обратно. Встала. Он помог ей надеть шубу. Проводил до двери и открыл.
– Господи, какой же ты идиот! Исцарапанный, избитый. И без всякой пользы.
– Почему? А Меркурий?
– Ну и целуйся с ним! – Она резко закрыла дверь.
Он просидел в мастерской до поздней ночи. Медленно накачивался (в сумке осталось еще две бутылки). Потом позвонил Петя:
– Ну, как, удачно?
– Необычайно!..
– Рассказывай!
– Только не теперь!
– Понимаю…
По дороге домой встретил двух странных людей, которые шли посреди улицы и громко общались: изрядно пьяного мужика и женщину с санками, не сильно от него отличавшуюся. Женщина громогласно поучала:
– Знаешь, что говорил Христос?
– Что? – спросил, останавливаясь, мужчина.
Женщина с санками тоже остановилась.
– К нему в понедельник пришел работник и работал у него всю неделю. А во вторник пришел второй работник. А в среду третий. А в четверг пришел четвертый... (она передохнула), а в пятницу пятый. А в субботу Христос сказал: я заплачу вам за работу деньги. И заплатил всем одинаково.
– Почему?
– Ты слушай. И тот работник, который работал с понедельника, был недоволен и спрашивает: почему ты заплатил одинаково мне, хоть я работал у тебя с понедельника, и тому, кто работал только с пятницы? И знаешь, что ответил Христос?
– Нет.
Олег тоже прислушался, столь заворожило его это пьяное проповедничество.
– Он сказал, – произнесла женщина после изрядной паузы: – Не завидуй!
– Во как, – сказал мужик, и они побрели дальше во тьму.
Эти двое точно никому не завидовали, жили себе в своей образцовой нищете, как птицы небесные, как когда-то в юности хотел жить и Олег, тогда еще сентиментально веря в абстрактное добро и всесильность идеалов. Теперь он, как все, думал об успехе, женщинах, деньгах, хоть небольших, но надежных. Он больше не был наивным мальчиком, он должен играть в этой пьесе, как кшатрий, видя все отлично и ясно, но, как наркоман, уже не в силах ничего изменить.
(Продолж. след.)