Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 19




19.

 

С самого начала все стало складываться удачно. Неожиданно для самого себя Олег смог убедить отца. Отец практически уже не ездил – здоровье его было из рук вон плохо. Но свой "жигуль" он любил – едва ли не больше, чем жену и Олега, как может любить машину лишь советский человек, приносивший ей бесконечные жертвы.

Словно предчувствуя скорую кончину, отец стал меняться. В нем даже проснулось что-то сентиментальное, он решил, что мало давал Олегу любви. Чем слабее человек, тем он становится человечнее. Исчезает желание во что бы то ни стало осуществить свое: он уже знает, что ничего не осуществит, и нет никакого смысла мечтать об этом. Жизнь оказывается воплощенной в очень простых вещах, и человек вдруг начинает делать то, что не мог себе позволить.

– Как ты мог согласиться на это?! – кричала мать.

 

– Ему нужна машина для поездки на юг с любимой девушкой. Что тут такого? Мы с тобой тоже когда-то ездили.

– А если с ним что-нибудь случится? Ты посмотри, что творится! Украина – это уже другая страна. А бандиты на дорогах?! Да и водить он не умеет!

– Что ты волнуешься?! – вмешался Олег. – Я доехал из Парижа сюда, а это подальше будет!

– И угодил в аварию!

– Да что это за авария! Обещаю ехать аккуратно. И отовсюду звонить.

– Если бы я знала, что ты будешь возвращаться на машине – ни за что бы не отпустила!

– Мама, ты забыла, сколько мне лет!

– Нет-нет! – она категорически махала руками. – Через мой труп! Не давай ему ключи, слышишь?! – кричала она отцу.

Но Олег и сам знал, где лежат ключи. И рано утром, под завязку заправив бак "жигуля" и двадцатилитровую канистру, подозревая, что заправок будет кот наплакал – уже рулил к иркиному дому.

– А она не заявит, что машину угнали? – спросила Ирка, садясь рядом и закуривая.

– Я оставил записку. И попросил этого не делать.

Как было приятно видеть ее справа от себя! Он был готов доехать подобным образом хоть до Владивостока.

При скорости 120 стало так бить в руль, что невозможно ехать. Машину надо готовить заранее, он знал это – но руки так и не дошли. Шиномонтажи, естественно, пропали. В первом шиномонтаже на Киевской трассе в километрах 50 от Москвы ему сделали балансировку передних колес, что отняло почти сорок минут – и никакой разницы. Через двадцать километров он подъехал к другому, уже совершенно деревенскому сараю. Вокруг поля, лес, безлюдная стройка. Неторопливый мужик в будке выслушал его и предложил поменять передние колеса на задние. Но сам за это не взялся. Олег достал домкрат. Подъехал приятель мастера на "волге", и люди погрузились в беседу. Ирка курила, не выходя из машины. Было довольно тепло, хоть настоящей жары не было. Солнце сквозь ветер.

Так они начали путешествие.

Но ехать стало чуть-чуть легче. Долгая заправка на маленькой бензоколонке. К 12 дня они проехали меньше 200 километров. А впереди до Киева не то 650 по стопнику, не то 750 по указателям.

Олег все ждал, когда же начнется "нормальная" дорога, но она так и тянулась, обычная российская, по ряду в каждую сторону, вся в ухабах или в ремонте. Зато довольно пустая. По ней он выжимал по возможности 120, не щадя своего железного друга. И чего он горячился из-за балансировки?!

Природа изменилась километров через 200 от Москвы. Теперь это была лесостепь, все более переходящая в степь. На смену елкам пришли широколиственные леса с добавлением сосны.

Ирка вела себя нормально. Это вызывало его наибольшие опасения. Она лишь то снимала, то опять натягивала свитерок. Слушали "Пепл" и Джанис по кассетнику. Это бодрило, хоть и не очень нравилось капризной Ирке.

Нейтральная полоса напоминала сталкеровскую зону. Дорога была словно в артиллеристских воронках, вокруг разрушенные или недостроенные здания. Под одним из них Олег разменял рубли на многомиллионную пачку купонов-карбованцев у попавшейся армянской женщины. И напрасно: в Незалэжной отлично ходили старые советские рубли.

На столбе с украинской символикой перед самой украинской границей Олег увидел огромное гнездо аиста. Он даже пропустил очередь, чтобы сфотографировать его. Аисты были такие неподвижные, что их можно было принять за муляжи.

С украинской стороны дорога оказалась еще более ужасная, чем с российской. Иногда это было вообще что-то доисторическое. Но он все равно гнал 120, потому что хотел попасть в Киев до темноты.

Несколько раз Олег устраивал "ритуальную перебранку" с местными ментами, как назвала это Ирка, ловившими их за превышение скорости. Менты настаивали, что это другое государство, и они изымут права, а машину отправят на штрафстоянку. Ритуальная перебранка кончалась ритуальным же примирением – за не очень большую мзду.

Когда они въехали в Киев – было еще светло. И хорошо: ибо нет ничего хуже, чем плутать по незнакомому городу в темноте. А от негорящих фонарей темнота делалась совсем бесконечной. Остановились на ночь у знакомых иркиных родителей, что жили в хрущевско-брежневском доме на Ленинградской площади на левом берегу Днепра.

 

При всей своей запущенности Киев показался очень красивым. Бело-голубая Лавра на высоком берегу Днепра с массивными камнями мостовых и огромными аркбутанами древней типографии, – православная душа тут пряталась в католическое барокко, словно не могла решить – какому миру принадлежит: Востоку или Западу.

Узкие коридоры безлюдных пещер, теряющиеся в темноте, ведущие к крохотным подземным храмам с мощами вдоль стен, старые каштаны наверху под ярким южным солнцем, террасы стен и крутые мощенные улочки.

В Софийский собор Олег взял на себя роль экскурсовода и все хотел пробудить в Ирке восторг перед мозаиками и фресками XI века. Оранта парила в золотом свете в конхе главной апсиды, будто на нее направили прожектор. Это была настоящая Византия: платок Оранты повторяет ноль в ноль платок Богоматери из базилики в Торчелло под Равенной VII века. Те же буквы того же шрифта у головы Богоматери, та же золотая смальта. Одинаковы даже ковер или подставка, на которой стоит Богоматерь. Это достойнейшее сооружение, самое древнее, что осталось в русской культуре…

А еще – слабо видная фреска с семейством князя Ярослава Мудрого, которую он помнил еще с института, когда впервые осознал объем культуры страны, к которой он относился с таким пренебрежением.

Зеленый Богдан Хмельницкий в турецкой чалме скакал по краю Софийской площади на непропорционально маленькой лошади. Олег боялся, что Ирка взбунтуется и откажется ходить вверх-вниз по горбатому жаркому городу, но Ирка держалась. И это наполняло его счастьем.

Естественно, он не мог не показать ей Владимирский собор.

– Это музей современного искусства, а не собор! Росписи Васнецова, Врубеля, орнаменты в стиле Билибина, – агитировал он.

– Заметил, у всех святых и херувимов – мертвые глаза? – спросила Ирка. – Это, наверное, правильно.

Живопись здесь вообще была "правильная" – не барочная католическая слюнявость, не гогеновский авангард, как в некоторых западных храмах, не надоевший православный стандарт. Религиозно одухотворенный модерн, экспрессивный реализм. Перед алтарем – березки: скоро Троица.

Богоматерь в конхе апсиды – явное подражание Софии, но на этот раз не весьма специфическая Оранта, а более традиционная Одигитрия – на золотом фоне, с золотым свечением вокруг головы. Качество живописи – просто запредельное.

Бело-голубой Андреевский собор Растрелли – был последней точкой, на которую их хватило. Вдоль спуска до самого дома Булгакова – вольный художественный рынок, где он встретил несколько знакомых людей характерного вида, в не очень трезвом состоянии... И все же после обеда в новом капиталистическом кафе, уже почти в темноте под начавшимся дождем он потащил ее смотреть "дом с химерами" Городецкого, недалеко от здания нового украинского правительства. Слоны и носороги, огромные лягушки и "сомы" с хвостами и длинными усами, у них на спинах девушки-наездницы – лезли из стен и плясали на карнизе крыши.

Адрес дома, где они провели вторую ночь, был такой: Крещатик №1, мастерская знакомого художника. Впрочем, сама мастерская находилась во дворе этого дома, на небольшом холмике. Мансардная крыша, окно во двор. Есть вода и телефон, но нет удобств. Столы завалены всякой дрянью. На хостах карикатурно-гротескные люди сюрреалистического цвета с ироническими подписями и множеством эротических намеков. Хозяин Андрей заварил чай, нарезал сыр и овощи. Предложил коньяк. Начались обычные разговоры: кто сколько выиграл или проиграл от независимости и всего, что произошло за последние пару лет? Украина, во всяком случае, находилась в полной жопе. Это было видно невооруженным глазом. Андрей предсказывал, что теперь настанет время мелких диктаторов, потому что народ совершенно не привык к свободе. Рассказывая о своих картинах, Андрей сказал, что "из всех нормальных реакций нам остался только смех…" Хорошо, коли так. Так было при совке. Теперь у них даже этого не было. У них осталась просто жизнь, вещь довольно скучная, если не трагичная, и совсем не смешная. Над чем им смеяться? Над собой?

Но Олега все это теперь не очень волновало. Он смотрел на жизнь светло.

 

Утром по приличному шоссе они полетели в Одессу. Несколько часов езды – и ты на море! Неплохо они тут живут…

Олег гнал все время 130 или выше, обходя на своей старой "четверке" иномарки, доказывая национальное превосходство москалей. Ирка сидела спокойно, пристегнувшись, впрочем, ремнем. Она гордо не комментировала его вождение и не обращала внимания на скорость, словно совсем не боялась.

Одесса – очень подлинный город в два-три этажа, с брусчаткой на главных улицах. Даже не подумав о жилье, они сразу поехали на пляж рядом с "Ланжероном".

Олег опять увидел море, самое замечательное из всех морей…

Они сняли жилье на длинной разбитой улице Красных Зорь с одноименным пансионатом. За отдельную плату охраняемая стоянка – иначе никто не гарантирует благополучную судьбу машины на улице Одессы.

Территория запущена, вдоль заросшего фасада здания сплошные лоджии. Им дали номер на первом этаже. Стена номера – одно большое окно. Кроме них здесь больше никого нет. Служительница, единственный живой человек, очень вежливая, предложила обращаться к ней по всем вопросам, и выдала белье и чашки.

Все было очень убого, не ремонтировалось сто лет. Две древние продавленные кровати, один работающий светильник, доисторический сортир даже без ванны и горячей воды, рассохшаяся рама балконной двери. За окном прекрасный сливовый сад.

Они сами приготовили еду и наградили себя коньяком. И кинулись в постель, где у них была немыслимо долгая и прекрасная любовь…

 

Утром, поплутав по городу, они выехали к небольшому зеленому господину в античной тоге, стоящему на постаменте в позе римского императора, – на небольшой, но тоже вполне классической полукруглой площади. Это был знаменитый "Дюк" Ришелье. Спустились к морю по не менее знаменитой лестнице из фильма Эйзенштейна. Лестница была в плачевном состоянии, как и большая часть города. Они прошли по Приморскому бульвару до памятнику Пушкину, обошли красивое здание Оперы. Прогулялись по Дерибасовской и обеим Арнаутским. Если бы не нищета и запущенность – Одесса напоминала бы настоящую Европу, а не подделку под нее.

Старые одесские дворики вызвали Иркин восторг. В одном сохранились даже дореволюционные водосточные трубы. Такие зеленые провинциальные трубы. В другом дворике канализационная труба была пробита прямо через арку. В третьем ругались пьяные и невидимые мужик с бабой в глубине квартиры. Какие у них проблемы? – тут же все так прекрасно! Пусть здесь все запущено, облезло, – зато брызжет солнце и вьется виноград, создавая живые беседки. Ирка захотела жить в одном из таких двориков.

Город напомнил Питер – классицизмом архитектуры и роскошью напополам с обшарпанностью. Некоторые балконы держатся на честном слове. Эркер в доме, где жил Гоголь, грозил упасть на голову. Ржавая крыша над входом в подъезд была ажурна от дыр.

По пешеходному мосту они прошли над улицами города – выше крыш и труб. Наверху над морем стояла красивая колоннада. Очевидно, ее поставили когда-то – смотреть на порт. Тогда он, наверное, был красив. Теперь зрелище его удручало, словно панорама завода или гигантской стройки…

Три дня они провели в Одессе, питаясь городом и морем. Погода была не жаркая, солнце сквозь облака, иногда начинался дождь. И все же они поехали в Крым: расколдовывать для Ирки великий тетраграмматон.

Симферополь показался пустым, не очень выразительным городом с запутанной планировкой. Когда подъезжали к Севастополю, вновь появилось солнце. Всю дорогу веселая – Ирка мрачно молчала. Лицо каменное. Все здесь будет напоминать ей о прошлом. Так они начали свой крымский сезон.

В Севастополе были уже вечером. Поели в кафе и заночевали на окраине прямо в машине.

 

Однажды Олег уже был в Севастополе, когда они рылись неподалеку, на крохотном клочке, втиснувшемся между военными частями и полигоном. И на их горстку энтузиастов распространялся военный или пограничный режим, словно со дня на день тут ожидали высадки вражеского десанта.

Нет, у него не перехватило дыхание при виде легендарного города. Слишком силен был в Севастополе дух казармы, проветриваемый, впрочем, южным морем.

Этот дух чувствовался в нем и теперь: много лет город был закрыт, закупорен – и немного протух. Хотя и был красив.

Знаки упадка только-только стали появляться на его холеном белом теле. Севастополь –гора белого камня, изрезанная бухтами. Город был горбат, чист, с лесенками, арочками и колоннами, как положено на юге, и набит военными моряками. На стенах свежие граффити: "Крым – Россия!"

И они снова увидели море. Они стояли на набережной, недалеко от Артбухты, и зеленая спокойная вода плескалась прямо под ними.

Тут они не задержались – и поскорее помчались в Ялту, куда же еще? – к советскому раю Южного Берега.

Они оставили машину на небольшой площади у дома Чехова. Ирка переоделась в простое широкое платье, распустила свои длинные волосы – и они бросились в этот южный город, спускавшийся кривыми улицами к морю, манящему, как магнит…Ирка вдруг сделалась веселая, открытая, переполненная жизнью, по виду – какая-то цыганка, индианка…

Было самое начало сезона, и народа на берегу оказалось не слишком много. Солнце светило сквозь облака и медленно садилось за горы, легкий ветер. И вода – не чтобы очень теплая. Но журчащая, глубокая, соленая – не такая, как в его снах.

Они легко нашли жилье. Тут его было полно. Жаль лишь – что в цивильном доме. Но на одну ночь это было не важно. Так они и решили путешествовать: каждую ночь в новом городе. Или две ночи – если очень понравится. Или сколько угодно – они сами меняли и определяли свои планы.

Следующая ночь была в Гурзуфе, потом в Алуште. Потом в Судаке. И, наконец, знаменитый Коктебель. И каждую ночь у них была безумная жаркая любовь. Диваны скрипели со страшной силой (диван на юге должен быть крепок). На Ирку нашло неистовое состояние. Так выражалась ее благодарность за путешествие.

Они уходили подальше к Карадагу и любили друг друга на мелких камнях, свободно и открыто, как герои "Забриски Поинт". Ему нравится делать это в море, когда они такие легкие и чистые, как рыбы. Ирка хотела делать это всегда и везде, она больше ничего не боялась, и велела, чтобы он тоже не боялся.

У них было несколько очень удачных любовей, когда они превращались в настоящего андрогинна: слитные, абсолютно удовлетворенные, бесконечно любящие друг друга, как себя.

Секс в этот миг был медитацией и растворением в бессознательном. Олег весь воплощался в свой "нефритовый молот", который погружался в женщину, как зонд в неведомые глубины океана. Он исследовал их, пытаясь достичь дна – и не мог. Ее "нефритовый грот" был не просто архаической пещерой, внутри которой жил охраняющий воды дракон (vagina dentate), но был каналом, соединяющим с бесконечным, дверью в довременную вселенную, через которую явилась к нам однажды жизнь. И является до сих пор. Это напоминало давний трип с Варфоломеем.

Весь день ее не оставляло отличное настроение. И ночью она была жадная и страстная. А он от постоянной любви был уже как тряпочка. Однажды с ним случился настоящий обморок, который длился почти час. Она даже сбегала за водой. Внутри ужасная пустота, словно душа надорвалась. Но к утру все прошло.

Они снимали жилье в городе и жили в Тихой и Лисьей бухте в палатке, не боясь пограничников и милиции, как было прежде, – среди немногочисленных групп диких туристов. Крым в этом году пустовал. Не то всем было не до отдыха, не то люди еще не поняли, как относиться к этому новому чужому Крыму. И ехали в другие места, благо весь мир был открыт.

Они забирались в пещеры и поднимались к мертвым городам, ходили по мозаикам Херсонеса и гарему Ханского дворца, лазили по стенам генуэзской крепости и прыгали в море с камней Симеиза. Они прошли по плоскому пустому плато у Балаклавы, спустились к морю по монастырской тропе под большими деревьями, оплетенными вечнозеленым плю­щом. Гигантская белая пампасская трава колыхалась на фоне огромной, выпавшей в море коричневой скалы в форме акульего зуба. Олег почувствовал, что попал в китайскую картинку. А там, глубоко внизу, плескался островок с крестом, шуршала мелкая галька великолепного пляжа. На всем лежал след какой-то нетуристской экзотики. Было редкое чувство, что все это принадлежит им.

– Хорошо бы иметь здесь свой дом, – мечтательно сказала Ирка.

Это было лучшее лето в его жизни, вообще лучшие два месяца в его жизни. Даже и жить дальше не хотелось. Было ясно, что ничего равного все равно не будет.


(Продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments