Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Там, вдали за рекой - 20




20.

 

Возвращение было бесконечно грустным. Его ждала не просто осень и новая работа. Его ждала затеянная им игра в кошки-мышки с прирожденными убийцами.

Думая об этом, он маниакально гнал по встречке, повторяя фразу из какого-то романа Фитцджеральда, что для столкновения требуются двое.

Почти всю дорогу лил дождь, и Ирка молчала. Молчала даже тогда, когда они чуть не разбились на хрен!

Он привычно пошел обгонять поднимавшийся в горку грузовик. Вдруг наверху, в нескольких десятках метров, появился белый "жигуль". Прячась от лобового, Олег нырнул назад за грузовик, – и вдруг понял, что на мокром асфальте с лысой резиной вообще нет никакого торможения – и он сейчас влупится в зад грузовику!

Бывают ситуации, когда человеку даны лишь секунды на решение. Может быть, даже одна секунда. И от этой секунды зависит жизнь.

 

Он вновь вывернул на встречку. Мчащийся в лоб "жигуль" взял чуть ближе к обочине, и Олег протиснулся между ним и грузовиком, едва не зацепив обоих боковыми зеркалами. Только свист в ушах.

– Прости, – сказал Олег через километр, когда пришел в себя. И виновато посмотрел на Ирку. Она не была даже пристегнута. Как и он, естественно. Ведь русские никогда не пристегиваются.

– Не делай так больше, – сказала она тихо.

И он больше не делал. Спокойно дотянул до Москвы. Только чуть-чуть кололо сердце.

 

В Москве словно ничего и не изменилось. Они продолжили ходить по друзьям и на концерты. Он почти не боялся, привыкнув к своему положению слабо скрывавшегося подпольщика, вынужденного шифровать явки. Зато боялась Ирка. И взялась за переводческую халтуру. То есть снова стала "исчезать".

– Чем ты недоволен? Я должна отдавать долги, ты забыл? И вообще: я не кукла в комнате, я свободный человек! В отличие от тебя.

– Но ведь ты должна понимать! – пытался разъяснить этот момент Олег.

– Что? Ты думаешь, мне нужен эта дурацкая игра с конспирацией, звонки с прозвоном? Партизанщина какая-то!

– Ты боишься?

– Да, боюсь! Я совсем не хочу быть героиней криминального романа.

– А вспомни, как раньше было скучно!

– Ну, да, когда Брежнев был. Кто мог подумать, что будет вот так? В конце концов, ты обманул людей, и сделал это вполне сознательно.

– Да, и ты лучше всех знаешь почему.

– А вот на обман я тебя не толкала, не надо мне это приписывать!

– Я и не приписываю.

– И вообще, тебе, я вижу, нравится твое существование. Ты будто бы какое-то великое дело делаешь – скрываешься от обманутых тобой людей...

– Бандитов.

– Ну, а сам ты кто?

– А, приехали! Ну, что ж, довелось узнать о себе приятные вещи...

Конечно, она сказала в сердцах. Он же не хотел никого обманывать, так вышло. Но в одном она была права: он сам выбрал эту тропинку, сам уверил себя, что иначе к призу не прийти, так не бывает, чтобы все гладко и благонамеренно... Ах, если б можно было, как в американских фильмах: решил что-то сделать, поднапрягся, потренировался три дня и через пятнадцать минут экранного времени – готово: жизнь выстраивается согласно планам, реальность поднимает руки, ведь как она может подвести твою (точнее зрительскую) убогую веру в справедливость?..

Вот Пете было легко, он с рождения, стихийно был этаким Панчем… А Олег с рождения был Пьеро, и с этим ничего не поделать.

В конце концов, зиму он может перекантоваться в сторожах чьей-ни­будь дачи. За год о нем забудут. За год забывают даже в редакциях. А там люди сидят злые и памятливые. Но вот Ирка – она-то так долго ждать не будет…

Однажды, когда он сидел у постели тяжело болеющего отца, позвонил Женька.

– Старик, Яша паникует.

– Что так?

– Они прие...сь, сил нет: где ты, что ты? Обещают театр сжечь.

– Брешут.

– А если нет?

– Ладно, я понял.

Позвонил Ирке. Сладкий голосок иркиной мамы ответил, что она в Питере. Приезжает через неделю.

“Чушь! – хотел крикнуть Олег, и повесил трубку. – Почему в Питере?! Когда уехала? С кем?” – ничего этого он не спросил.

День он ходил по комнате, слушал Мингуса и Филиппа Гласса. И думал. К ее приезду надо сделать что-то важное. Ради нее. Питер – это как бы намек. Преддверие ухода, как несколько лет назад. Если все будет продолжаться по-старому.

На второй день за окном бешено светило солнце. Вышел погулять с собакой и все время беспричинно оглядывался.

Ушедшая на пенсию мать, внезапно лишившаяся смысла жизни – нервничала, глядела религиозные программы, читала брошюрки про заряженную воду. Новый мир пугал ее и не принимался. И все же она с неослабеваемым упорством чистила и мыла, словно забываясь в это время от мучивших ее мыслей. Отец тяжело болел, и теперь она ежедневно вспоминала, какой он всегда был работящий, как его трудами и умениями держался этот дом, как теперь все гибнет… От олегова сидения дома не было никакой пользы. Теперь он был единственным объектом созидательного рвения и вечного укора.

– Ну, хоть в магазин сходи.

– Не, голова болит.

– Выпей анальгина.

– Сама пройдет, нефига организм травить.

“Ничего, иногда надо уединиться, поразмыслить о жизни...” – думал он, куря на раскаленном балконе. В этот момент зазвонил телефон.

– Кто это?

– Стас тебя.

Взял трубку. Стас приглашал играть в футбол.

– Хорошо, ща приеду.

Восемь здоровых мужиков три часа гоняли мяч на детской коробке.

– Э-э, парни, можно с вами? – кричали местные алкаши.

– Давай, на ворота поставим.

Те заржали, вытолкали какого-то Васю, который пробежал десять шагов с мячом, показывая “дриблинг”, вмазал – куда-то далеко за деревья – и, качаясь, убрел довольный за бортик.

В футбол Олег вложил всю ярость своей жизни. Он не играл, он словно сражался с кем-то – все обратили на это внимание. А он просто переживал момент необыкновенной свободы. Он знал, что теперь ему ничто не грозит. Игра освобождала его от судьбы. Играющий человек был неуязвим. Через игру он как бы подражал ребенку, а разве взрослые накажут ребенка?

Потом мокрые футболисты лезли в душ, смеялись и не спеша накачивали себя ледяным, заранее в больших количествах запасенным в холодильнике пивом. Постепенно народ расходился, предоставляя оставшимся постигать все более срывающуюся в непонятку жизнь.

– Чем занимаешься? – спросил его Стас. – Тебя нигде не видно. С подполье ушел?

– Да, и строю там Эйфелеву башню, из досок. Вниз...

– На-аглухо!

– Наверное, какой-нибудь шедевр нам готовишь, – предположил Петя со стебом, распластав свое большое тело на диване.

– Конечно…

– Ты ко мне в мастерскую зайди, я такое, блин, зашедеврил!

– Зайду как-нибудь… – "Тут они меня и будут ждать". – Опять под китайцев?

– Скорее под Ван Донгена.

Все засмеялись. Петя любил ок­ру­жить себя цитатами... но быть свободным.

– Главное, не надо мельчить. Все сейчас задницей работают... чтоб кураторам понравиться… – дудел Петя, отхлебывая пиво.

– Конечно, во всем кураторы виноваты. А я хожу по мастерским и ищу – вдруг чудо найду! Нашел бы – с руками оторвал… – огрызнулся Стас.

Стас был странный немногословный тип, с бледным лицом бывшего торчка, любитель современного искусства, давно связавшийся с нужными людьми, в основном с иностранными галеристами. Олег еще не встречал человека, одевавшегося столь безукоризненно и понтово. То, что он организовывал эти игры в футбол – было для Олега загадкой. Вероятно, это была потребность в компенсации однобоко развившегося качества. В отличие от них всех, играл он плохо, но старательно.

– Ты такое говно толкаешь, неужели мы хуже?

– Я же продал одну твою вещь.

– Ты мою последнюю не видел. Вот это без понтов – чудо!

И сам заржал.

– А вообще-то, нет никакого чуда, – бросил Петя лениво. – Только расчет и знание приемов. И немного удачи. А все правила – хрень. Правило Единой Черты кисти заключается в отсутствии правила, которое порождает Правило, – сказал он с комичной интонацией и опять заржал.

– П...т как чай пьет, – подытожил Стас.

…Лишь выходя поздно вечером из подъезда Олег вспомнил о своих проблемах и взял на всякий случай частника.

На третий день он уже спокойно передвигался по району, а на четвертый был в театре.

– Все это довольно хреново, – просвещал его помрачневший Яков Моисеевич. – Я их знаю. Они за тысячу удавятся. Хотя для них это ничто, ху…я. Пырнут просто так, чтоб другим неповадно было. Душу отведут.

– Я понимаю.

Яков Моисеевич внимательно посмотрел на Олега.

– Ты, наверное, ждешь, что я за тебя заплачу?

– Нет, что вы! Я знаю, я говно полное. Но объясните им, что через три дня или деньги или скальп.

– Не хотел бы я им ничего объяснять. А волосы у тебя хорошие, жалко.

Он позвонил Пете.

– Да чего ты вдаешься, я сам в долгах, как заднице! Ладно, у меня тут есть кое-что, приходи, давай чуть-чуть расслабимся... И картинку новую покажу.

Олег плюнул и поехал. От метро сделал предусмотрительно крюк и подошел к мастерской с другой стороны. Черный подъезд с запахом мочи. Надо было заставить себя войти в него.

Какая-то новая девушка (непонятно кто с кем флиртовал), кубинский ром. У девушки нашлась трава. Потом сосед в метро говорил падающему на него Олегу:

– У тебя руки есть? Так схватись за эту палку, за эту палку. За нее хвататься нужно!.. Нужно…

 

Через два дня он опять позвонил Ирке.

– Да, я знаю, ты звонил.

– Я ничего не пойму, почему ты уехала и даже не предупредила меня?! – Он был вне себя. – Я думал, у нас другие отношения!

– Не кричи. Я не была ни в каком Питере. Это мама придумала.

– Зачем? А где же ты была?

– В одном… санатории.

– Что, у тебя опять началось?.. С головой?

– Да, но уже все прошло. Я испугалась, что у меня опять начнется, как тогда… Это не объяснить, но в этом состоянии я не могу жить.

– Но почему это началось?

– Не знаю. Плохое настроение. Да вот еще что: этот тип, он пропал.

– Какой тип?

– Которому я отдала деньги.

– Что?!

– Ага, здорово, правда? И если б только свои, но и кучи друзей…

– Давно пропал?

– Наверное, месяц. Может, тоже катается где-нибудь.

– А Гектор?

– Гектор ничего не знает. Обещал, что все будет нормально. Я уже не верю. К тому же его сейчас тоже нет. Уехал куда-то в Индию. А что?

– Да, нет, ничего. Лажа.

– Я же тебе говорила!

– Угу.

– Что будешь делать?

– Чего-нибудь придумаю.

– Извести меня, пожалуйста, собираешься ли ты опять в бега, или будешь вешаться, или – что произошло чудо...

Она вдруг заплакала. И повесила трубку.

“Истеричка!” – Олег лег на диван и задумался. Самоубийство? – Это была свежая идея.

Он медленно оделся и вышел. “Если я совершу самоубийство, я не смогу поговорить о нем с друзьями. Поэтому всякий смысл самоубийства пропадает...” – развлекал он себя дорогой.

Он вновь стоял в прихожей далекого новостроечного дома. Людей не было. Была полная молчаливая жена и пара маленьких черноволосых пацанов, с шумом бегавших по всей квартире, стреляя друг в друга из игрушечных пистолетов.

– Ну что, уши тебе отрезать или яйца? – спросил лениво Аслан, выйдя к нему в прихожую. Он был в домашних тапках и спортивном костюме. Он не был зол. Он знал свою силу и хотел ее показать.

– Решайте сами, – вежливо предложил Олег.

– Ты, козел, о чем думал?!

– Ошибся.

– Дача есть?

– Нет.

– Квартира?

– С родителями.

– Сколько комнат?

– Две. На окраине.

– Машина?

– Нет, – спокойно врал Олег. Да и что это была за машина! Впрочем, отец эту машину страстно любил, и Олег никогда бы не посмел предложить ему отдать ее в долг за сына (то есть за него), пусть тот тут же бы и отдал…

– А что у тебя есть, козел?!

– Ни фига нету... Делай что хочешь...

– Работать будешь!

– Как?

– Ты чего умеешь?

– Ну, копать умею.

– Будешь копать. Строить дом будешь, у Султана.

– Султана? Настоящего? – он еще пробовал шутить.

– Настоящего, – ответил кавказец с металлом в голосе.

– Где дом?

– В лесу.

– Понятно.

– Повезло тебе. Год будешь строить, потом посмотрим, может, простим. Хорошо, что сам пришел, а то, билеть...

 

Дом был и правда в лесу. То есть, еще не дом, а только котлован и пара бытовок. И копать там, в общем, было уже нечего, все выкопал трактор, даже дренаж, чтобы осушить участок. Зато пришлось заливать бетон в опалубку.

Место было отличное, отчаянно зеленое. За полчаса можно было дойти до поселка, где останавливалась электричка. Если он не заморачивался на деталях, ему даже удавалось ловить свой кайф. Было еще не холодно. Олег глазел по сторонам: в таком количестве это можно подглядеть только тут: багряная от листьев земля и белые стволы берез. Насколько хватало глаз – ни одного дома. Лишь далеко за рекой можно было различить какие-то признаки жизни. "Есть еще океан!"

Много-много лет он кадил мышлению, то есть чему-то расширенному относительно реальности. Привычка вносила в действие мысль и даже превзошла мыслью действие. Все это теперь кончится.

Строителей было не много, зато со всего совка. Такие же как он, рабы, а, может, и добровольцы, кто знает. Простые люди, с юга. Эти его понимали, старались не давать в обиду прорабу, этому самому Султану. Когда выпивали, а выпивали каждый вечер, случалось, наезжали. Мол, чего ты такой, с образованием, здесь делаешь? А он не объяснял – что делает. Денег, мол, надо, как и всем. Нет, не музыкант, скорее, художник.

– Ничего, научишься, художник. Главное стараешься...

– Да, если не сдохну.

– Ты пей, – говорили они, – легче будет.

– Не могу больше.

– А ты маслом заедай. Жиры поглощают алкоголь… – Ему попались весьма образованные люди.

Спали в старой, напоминавшей вагон бытовке. Железная буржуйка к ночи забивалась, не тянула и ни черта не грела. Олег выходил, собирал доски (зимой уже из-под снега), пилил их, вновь прочищал и растапливал. Это была его подсобная обязанность.

Его не беспокоили условия жизни: в молодости, лет в 20-25, он много поездил, жил в разных условиях, всегда одинаково паршивых. Беспокоило его здоровье, не предназначенное для долгой работы на улице. Но и оно от этой самой работы постепенно укреплялось.

"Если не помру, то выздоровею", – думал он с веселым пофигизмом.

От самой привилегированной работы, каменщиком, его отстранили: шов, тонкий и ровный, словно под линейку, он не держал, кирпичи гуляли, как он ни старался, приставляя то и дело уровень или брусок, что тормозило работу. А за плохую кладку прораб мог убить, поэтому он месил цемент, работал с деревом. У него это хорошо получалось.

Каждый вечер строители звали его к столу, где была порезана на газете колбаса и стоял фуфырек. Они спрашивали, как дела в Москве, что где имеется, вообще, как он, человек культурный, мыслит жизнь? Он дал им как-то послушать то, что звучит в наушниках его плеера – и они не могли поверить, что это действительно ему нравится, решили, что он прикалывает.

Кое-что было непонятно ему в них: например, полный домострой внутри семьи и бесшабашный промискуитет за ее пределами.

– Ху…ня! Бабы для этого нам и даны, чтобы лежать снизу и терпеть. Кого убивают на войне? Нас! Кого пи-дят в армии и ментах? Нас. Кто ишачит всю жизнь, как лошадь? Мы. Кто помирает раньше всех? Мы. Положено нам немного радости или нет? – спрашивал бригадир Коля, нормальный мужик средних лет, спокойный и повидавший жизнь.

– Ху…ня, никогда они не выплатят всего! – кричал бригадир Коля в другой раз. – Никогда такого не было. Как к концу дело пойдет, так и деньги вдруг кончатся. Повезет, если треть зажмут.

– Треть – это повезет, – подтвердил молдаванин Саша. – А то и половину могут… Зае…ут нас тут…

– Не зе…ут, а нае…ут, – поправлял его кто-то под дружный смех. А что: плакать что ли?

– Половину! – закричал Казах. У него действительно было что-то казахское в лице. И бандитское сразу. – Да на х… тогда вообще работать?! Эй, художник, что молчишь?

Он ткнул его ботинком в ногу.

– А разве у нас есть выбор? – спросил Олег. У него-то точно не было.

Все легко признали его правоту.

– Ладно, спать пора, – подвел бригадир черту.

От стола Олег отполз к своей койке и вырубился сразу, без бессонницы. И без сновидений.

Строители получали минимум сотню (зеленых) в месяц, так что за двенадцать месяцев он делал более, чем был должен. Если, конечно, забыть о процентах. Работали без выходных, так как считалось, что работа сдельная: раньше сядешь, раньше выйдешь. Бригадир, впрочем, хороший мужик, работяг отпускал, то одного, то другого: в город, по бабам, в кино, помыться. Бывало, гуляли всей бригадой целую неделю – когда не было материала, а его не было два раза месяц стабильно, несмотря на все понты Султана, что у него, как на конвейере. Олега, как москвича, бригадир отпускал легко и регулярно: мамке показаться и за телку подержаться. И даже подкидывал несколько тысченок – на всякий случай: на цветы там и... прочее (не уточнял он).

Все же эти люди и в этих условиях умудрялись как-то весело смотреть на жизнь и сохранять боевое настроение. Чего совсем не умел Олег. Для него эта работа была каторгой, приемлемой лишь потому, что имела конец.

Он понимал, почему они пьют. Как еще можно снять человеку стресс однобокой жизни, которую они вели? "Мы до смерти работаем, до полусмерти пьем". Они напоминали ему чернобыльских ликвидаторов, которые лечатся дозами алкоголя от повышенной радиации, среди которой постоянно находятся… Всегда презиравший водку, он уже научился пить почти, как они.

Мать смотрела на него непонимающими испуганными глазами. Ей, конечно, было приятно, что сын не оказался мозгляком и делает настоящую мужскую работу, но, как каждая мать, она хотела бы уберечь его именно от такой работы. Тем более за городом, на морозе, в одной теплушке с незнакомыми мужиками, может быть, уголовниками.

– Что ж, школа жизни, – отвечал он. – Ты “Как закалялась сталь” читала? (Сам он – нет.)

– Прошлый раз ты говорил про этого, Ротшильда что ли…

– Рокфеллера… В один прыжок Рокфеллером не станешь. У него тоже, небось, были неудачи.


(Продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments