Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 21




21.

 

Теперь о его жизни, как и обо всем прочем, Ирка предпочитала узнавать на дому, закутавшись в плед у себя на диване, во время и посредством их коротких встреч, все более абстрактных и ничего не значащих. Она не хотела, чтобы он оставался ночевать, а когда этого все же избежать не удавалось, мягко, но неумолимо отвергала всякую близость. Она не была его женой, она не должна была выполнять никакого "супружеского долга". И он лежал рядом с ней, в ее узкой постели, казавшейся ему когда-то райским садом, переполненный и неудовлетворенный.

А ведь он приезжал сюда именно за этим, так мало осталось в его жизни подлинных вещей. Стройка была просто мрачным сном, из которого он мечтал побыстрее проснуться.

Сперва она живо интересовалась новой для нее материей стройки. И он так же живо излагал ей концепцию этой жизни, этого типа взаимоотношений и менталитета людей, всю эту ахинею проворачивающих. Теперь, зато, он знает, что все дома у нас стоят на честном слове, потому что проект никогда не соблюдается, ни одна норма не выполняется, материал крадется и заменяется, на месте придумывается, как сделать полегче и подешевле, но чтобы этого не углядел заказчик. Это и есть главный заработок работяг. Притом, что люди они замечательные!

 

Но шли недели, ахинея росла, стройка ползла вяло, острота ощущений притупилась. Ирка вдруг, изменив своим привычкам, устроилась в какое-то хиреющее научное издательство, где ничего не делала, зато видела кучу людей. Она моментально стала там новой звездой, и у нее начались теперь свои радости и разговоры. Ну, а он стал грубее и проще, “ближе к народу”. Стихи он больше не писал... И этим гордился.

Да и не в стихах было дело: они и никогда не были важны. Вероятно, он должен был находиться рядом с ней, следить за ней... Но она ненавидела, когда он пробовал обращаться с ней, как с больной. Или как с женой. Вообще, демонстрировать какое-то право на нее. Тогда он стал просто ежедневно ей звонить. Постепенно у них начался новый “теле­фон­ный” роман, чрезвычайно все упростивший. Частота их невстреч росла пропорционально расстоянию.

Самолюбие его было уязвлено. Столько времени он показывал лучшего себя, пел и плясал, и вертелся волчком, и все-таки не заслужил любви. И сколько же ему самому можно исправлять и просить, ковыряясь в чужой душе?! И не рвать. Или, может, у него какой-то “особый случай”? Он не знал и ждал.

Но гибнуть здесь на стройке не из-за кого! Это было выше его сил. Какого черта! – он же любит ее! Из ледяного пристанционного телефона он горячо внушал ей эту мысль. Она молчала, не проявляя никакого градуса интереса. Она ему не верила. Возможно, она ждала каких-то более веских доказательств. Но что он мог отсюда сделать? Он вообще плохо понимал ее. Зато он все лучше понимал себя и приходил к какому-то важному для себя решению.

“Не уходи от меня, жди меня!” – говорил он ей мысленно. Как только вся эта фигня кончится, он вернется и разбудит ее, как принцессу, уколовшую разок палец. Он был гораздо увереннее в себе, чем когда-либо, но не мог пока это никому объяснить. Что-то сказать – было пройденным этапом. Он не будет никому ничего говорить!

 

Один раз по хорошей погоде на стройку припилили Петя и Стас, привезли “заключенному” передачу: вино (для работяг) и траву (для него). Вино работяги отрицали, а трава была в жилу: среди них были любители покурить – с лагерных времен, ибо тут были и такие.

– Таможня дает добро, – сказал Коля, возвращая косяк.

Шел необязательный треп. Гуляли по поселку. Ирка не приехала, хотя сперва и обещала. Это было странно.

Вечером он позвонил.

Телефон Ирки долго молчал, а когда трубку взяла ее мама, то ее голос показался Олегу очень неестественным. Она что-то не то скрывала, не то на что-то намекала, чего он не мог понять. Словно у кого-то обнаружена смертельная болезнь, но в глаза это сказать не могут.

– Иры нет дома, – сказала Татьяна Николаевна,

– Как нет? А где она?

– Не настаивайте Олег…

– Татьяна Николаевна! Мне нужно поговорить с Ирой. Обязательно!

– Что-нибудь случилось?

– Ничего, но мне надо с ней поговорить. Где она? Почему вы не хотите ее позвать? Она дома? Я в каком-то дурацком положении… – он почти рыдал. – Я понимаю, что что-то происходит, и никто не хочет объяснить… – спазм в горле прервал его. – Я сейчас приеду…

– Подождите!..

В трубке долго молчали.

– У нее были проблемы… со здоровьем.

– Какие… Что это значит? Опять то самое?

Вместо ответа раздались рыдания…

– Простите… – Трубка дала отбой.

Не раздумывая, он прыгнул в первую электричку.

Она лежала на диване, закутанная в плед. Бледное исхудавшее лицо неподвижно смотрит в потолок.

– Почему? Зачем? Зачем ты сделала это?

– Что, зачем?

– Почему ты ничего не сказала?

– Ну, сказала бы, и что?

– Не знаю.

– Вот именно.

– Что вот именно?

– Я испугалась. Тебя не было. Никого не было.

– А таблетки откуда?

– Какая разница?

– Слушай… – Он помолчал. – Давай поженимся. И я всегда буду рядом. Обнимать тебя.

Ответа не последовало.

– Не веришь?

– О семье мы уже говорили, не раз.

– Ты не веришь в нее?

– Боливару не снести двоих. – Она слабо усмехнулась.

– Каких двоих?

– Меня и тебя.

– Может, ты просто не веришь людям? Мне, например? Вспомни, какое прекрасное было лето!

– Не знаю. Иногда мне кажется, что все это было просто игрой.

– Какой игрой?

– Ты был очень хорошим, это правда, я тебе очень благодарна. За все. Но мне надо самой решить свои проблемы.

– Почему ты не хочешь ничьей помощи?

– У тебя у самого проблемы. Реши их. К этому времени, может, и у меня все наладится. Зимой у меня всегда депрессия.

 

Он шел с пустой головой по городу, не в силах ни ехать домой, ни тем более на стройку. Он словно исчерпал свой миф. Он долго строился, прежде чем стал плотью. Летнее путешествие было его верхней точкой. И вот пьеса закончилась, занавес опустился. Очень быстро, гораздо быстрее, чем он думал. Будет ли второе действие, что надо сделать, чтобы оно было?

– Что я вижу! – вдруг раздался голос. – Видение отрока Варфоломея!

Странно, он запомнился Олегу совсем другим. Теперь это был довольно крепкий и хорошо одетый мужчина около сорока, коротко стриженный и без бороды. И даже с золотым перстнем. И если б он сам не подошел к Олегу и не представился таким странным образом – Олег бы никогда его не узнал. Впрочем, такие чудеса последнее время стали обычным делом: просто у человека завелись деньги и хороший парикмахер.

– Вот мы и встретились! Я знал, что мы встретимся! У тебя есть время? Может, зайдем в кафе? Или, лучше, давай ко мне – я приглашаю!

– Куда?

– В Микасино.

– ?

– Не слышал? Такой новый район.

Они быстро поймали такси...

Действительно – новый бездушный район, кажется, за кольцевой дорогой. Остановились у ларька.

– Сейчас, – бросил Варфоломей и выскочил из машины.

– Располагайся.

Очень мало мебели, как у приезжего или снимающего. Голые светлые стены в модных тесненных обоях, круглый, антикварный по виду стол, подобный ему диван и шкаф. На стене одинокая «масонская» картинка с пентаклем посередине. Единственные современные вещи – акустическая система, видеомагнитофон, колонки.

– Твоя квартира?

– Да. Скоро я отсюда уеду.

– Куда?

– Не знаю еще. Может, в центр, может – заграницу.

– Круто…

Олег еще раз огляделся. Что-то тут было не так.

– Я думал, ты женился.

– Было! – сказал Варфоломей с радостным смехом, как сбежавший с уроков ученик. – Не выдержал! Так ела мозг – ужас! Теперь я свободный художник.

"Свободный художник?" Олег еще раз оглядел комнату и костюм Варфоломея, совершенно не вяжущиеся с этим утверждением.

– Художник! – настойчиво повторил Варфоломей. Он тоже посмотрел на свой костюм: разве я не похож на художника? – Э-э, может, по-своему художник. Мой вид – мистификация, ха-ха-ха. Камуфляж… Я люблю такие штуки.

Варфоломей достал из холодильника французский сыр, какую-то дорогую колбасу с иностранной этикеткой. Следующим пунктом могла быть только красная игра. Извлек из шкафа довольно большие бокалы с вензелями. Не то дракон, не то крылатая змея с ушками.

– Это мои родовые, так сказать, то бишь, наследство, – ответил он, странно путая слова,  на молчаливый вопрос Олега, отчего вопрос лишь надулся и моча повис в воздухе.

– Ты любишь вермут? Давай, я тебе приготовлю настоящий сухой мартини? – предложил Варфоломей. – Две части джина, одна часть сухого вермута, немного апельсинового сока, хоть это не совсем канонически, кусочек льда… – все это он быстро делал перед ним на столе, комментируя манипуляции. – Взбалтывать не надо. Вот это и есть настоящий мартини – попробуй.

Олег попробовал.

– М-м, неплохо.

– Еще бы! Это старый рецепт, придуманный в начале века бартендером по имени Мартини для самого Джона Рокфеллера. Он работал в ресторане знаменитого нью-йоркского отеля "Никербокер"…

– Как? – переспросил Олег. Что-то зашевелилось у него голове.

– Да не важно. Давай выпьем. За художников. Воплотителей лучших мечт... э-э, мечтаний, э-э, тройме... снов человечества.

Чокнулись.

– Я хочу произнести спич, – вдруг сказал Варфоломей. – The Anthem for no reason... знаешь английский?

– Н-да, но лучше теперь по-русски.

– Хорошо... Я, между прочим, полиглот. Ну, не важно...

Он выпрямился.

– Тысячи лет люди писали книги и рисовали картины о прекрасной жизни. Тысячи лет герои их отвлеченной мысли осуществляли их мечту об идеальном человеке. Ты меня слушаешь?

Олег кивнул.

– Ты пей-пей, это надолго… Тысячи лет мир как скупой рыцарь хранил сокровища своих радостей в осыпающихся красках, ни разу не предприняв попытки выйти за границу им самим поставленных барьеров... Нет, конечно, были попытки, даже удачные, но все это как бы единичные случаи… Пришло время изменить ситуацию...

Неясная мысль заставила Олега наморщить лоб.

– Мы живем в недрах сценария, который мы не понимаем, мы живем внутри толстой книги в огромной библиотеке, которую мы даже не замечаем, про которую мы ничего не знаем...

Олег еще больше наморщил лоб.

– Мы опутаны несвободой и иллюзиями, мы, не отрываясь, скользим по плоскости, с низким потолком над нами. С крепкими стенами слева и справа. Ты согласен?.. И стены эти мы можем сокрушить, лишь обрушив потолок себе на голову. Со всем нашим духовным великолепием мы пленники ночных горшков.

Он посмотрел на Олега. Тот поощрительно кивнул. Ночные горшки были в данный момент не актуальны, но хороши.

– Еще один?…

Он вновь смешал коктейль. Коктейли Олег не любил, помня их коварство и утреннее похмелье. Но раз ничего другого не было…

– Я пью мало, вообще-то, – начал Варфоломей опять. – Помнишь, мы говорили о Боге…

"Никербокер", – снова прошелестело в голове. Олег попытался вспомнить, что они говорили о Боге – но не мог вспомнить ни слова. Ну, в общем, не трудно представить, что он мог сказать. Но вот что говорил Варфоломей?

– Я остаюсь при убеждении, что этот мир действительно начинен Богом, как утка яблоками. И, однако, только религиозные пройдохи могут из признания этого факта вынести утешение своему тщеславию, будто победившие в соревновании. Для них ничего не меняется, как и для всех остальных, которые приобрели еще одну умозрительную позицию, с которой все так же легко падать в бездну. Наша реальность – Бездна, а не Бог, вот в чем проблема. Бог – это стаффаж наших мыслей. Только Бездна представляет настоящие требования, только она заключает с нами родственные отношения, но отношения мачехи, а не матери. Если у нас и есть Мать, то она недостижимо далеко... Хотел бы я знать – почему?

Он посмотрел на Олега, словно спрашивал: ты не знаешь?

Олег отрицательно покачал головой. Он вспомнил про Великую Мать из разговоров с Иркой, с раскинутыми, как у распятого Христа руками – и она тихо растаяла в пространстве комнаты.

– Но я к этому и веду, – сказал этот новый Варфоломей тихо слушавшему его Олегу. – Выход должен быть найден. И он был найден… В мифологии меня больше всего интересует фигура трикстера. Именно он изобретатель всех благ или похититель их. Именно он связывает два мира и толкает историю.

Слово тяжело ударило по нервам. Олег поднял глаза.

– Трикстер – лжец, провокатор, конечно. Но приносит и много пользы. Черт – ведь это тоже трикстер!

Варфоломей на секунду остановился, снял пиджак, будто вспотел.

– И художник – он тоже вроде трикстера, да-да! – Варфоломей поощрительно улыбался. – Но искусство все же – это крохи со стола вечности. Вечность пирамидальна, а счастье ежеминутно и единовременно. Я соединяю эти три вещи. И вот (он поднял руки, образовав пальцами что-то вроде треугольника) – впервые в истории ч-ч-еловечества (“на орбиту выведен” послышалось Олегу) ...осуществляется попытка проникнуть в эту неизменно недостижимую захолстность.

Он смотрел на Олега и улыбался.

– Что? – спросил Олег в ответ на этот требовательный призыв.

– Хочешь попасть за холст? Или тебе и так хорошо?

– Что это значит?

– Ну, как в ренессансном театре. Входить и выходить за кулисы, быть героем всех пьес? И их автором?

Олег почему-то вспомнил Буратино и дверь за холстом…

– Ты мыслишь в правильно направлении, – сказал Варфоломей.

– Что? – Олег посмотрел на пустой бокал, словно это он с ним разговаривал. "Я уже мыслю вслух и не замечаю?"

– "Буратино" – это психоделическая притча. Каморка папы Карло – это наш разум, точнее, наше "Я". Сам Карло – это охранительный "родительский" инстинкт, такая определенная стратегия поведения. Даже если ему показать запасной, а на самом деле, главный выход – он не поверит и будет действовать по старинке. Он не может допустить существование других вариантов бытия, кроме тех, что есть перед глазами… Буратино – это бунтующая "детская" часть нашего "Я". Она уже знает про дверь, ту маленькую дверцу, мимо которой все ходят, но никто не замечает. Но ему еще надо пройти через много испытаний, чтобы обрести от нее ключик. Чтобы попасть в магический театр, описанный в конце сказки.

– Что такое "магический театр"?

– Ты будто не читал? Некоторые называют его "волшебным зеркалом бессознательного"…

Он улыбнулся.

– А кто тогда Карабас Барабас? – спросил Олег слабым голосом.

Варфоломей задумался, даже сложил губы трубочкой.

– Ну, наверное, агрессивная часть нашего бессознательного, ищущая покоя, а не просветления. Но это сейчас не важно.

– А что важно?

– А важно то, что у меня, как у мудрой Тортилы, есть этот ключик

Олег хлопнул глазами.

– Соблазнительно звучит.

–Точнее, я работаю над этим. Панпсихизм, или что-то в этом роде. Сознательно управляемые сновидения. Театр теней.

– И чего ты достиг?

– Чего-то достиг. Хотя это больше теоретическая задача – осмыслить, что достиг. Как у Фрейда: примирение Эроса и Танатоса через мечту или искусство. Нирвана, но не смерть. Творческая нирвана. Тебе понятно?

Олег молчал.

– Помнишь ту траву, что мы курили? То, чего я теперь достиг – не идет ни в какое сравнение! Веришь?

– Н-да. Знаешь, мне и тогда было несколько слишком… Может, лучше за водочкой сбегать?

– Что с тобой? Ты себя нормально чувствуешь? Ты плохо выглядишь. В прошлый раз ты был такой, э-э, красивый, такой, можно сказать, эльф, а теперь такой худой, бледный, э-э, темный. У тебя стала темная аура. Не вся, конечно. Но я тебя не узнаю. Чем ты сейчас занимаешься?

– Работаю на стройке. А что?

– Тебе нужны деньги?

– Мне нужна уверенность в себе.

– Уверенность... Это иллюзия. Человек ни в чем не может быть уверен, пока не столкнется со смертью. Помнишь “Спор жизни со смертью”: “Госпожа моя смерть” – вот правильные слова!

– Да ладно, знаю, Лев Толстой... надоело. Жизнь гораздо проще. Или победа или поражение. Проиграл, ну и хрен с тобой! – тогда хороните. Не надо делать из нее перманентных похорон.

– А разве ты знаешь, что такое жизнь или что такое смерть?

– А ты знаешь?

– У меня есть средство это узнать. Я битый час тебе твержу…

Олег посмотрел на него нечетким критическим взглядом.

– Ты про свое?...

– Ну да, про свое… Подожди, я сейчас.

Варфоломей ушел на кухню и явился со стерилизатором и какой-то ампулой.

– Наркотики? Я против. Давай лучше за водкой.

– Да, нет, это слово оскорбительно! Ты думаешь – будешь пить и это будет весь твой в жизни кайф? Ты ничего не знаешь! Уильям Джемс писал, что наше бодрствующее сознание – не более чем один из типов сознания… Сейчас ты в этом убедишься. Закатай рукав. Я сделаю тебе, потом себе. Ты не разочаруешься...

– Пошел ты!

– Ты так трясешься за свою жизнь?

Олег уставился в него долгим взглядом.

– Хочешь узнать, что ты есть? Действительно? Увидеть свою душу?

Олег поморщился. Но ты мне душу предлагаешь, на кой мне черт душа моя... Повертел пустой бокал. Попросить у него сотню или нет?

Варфоломей смотрел на него выжидательно, с каким-то восторгом и требованием в глазах. Такси, коктейль, гостеприимство... Что-то тут не так. Но – чего тут такого? Даже если это героин... Не сифилис же.

– Хрен с тобой. Не испугаешь.

– Надо, чтоб ты был готов. Вопрос психоделии – это, по существу, вопрос ты: существуешь ли ты на самом деле, или ты всего-навсего грифельная доска, на которой мироздание нарисовало мелом на несколько секунд контур?

– Как это называется?

– Это называется путешествием. Мальчишки на стриту зовут это клипом. Я называю это хаомой.

...Сознание стремительно сворачивалось в воронку. Замелькали картинки комикса из американского журнала – про таракана или сверчка, щелкунчик-nutrocker перемешался с каким-то загадочным Никербокером…

Вот это и было путешествие: мозг работал великолепно, но постигал мир совсем иначе, как будто не люди учили тебя постигать его, а кристаллы. Так мир и осознавался – глазами кристалла (если бы у него были глаза). Олег слышал с помощью зрения и видел с помощью слуха.

Это было как просветление, как в глубокой нирване буддизма, – всеразрешенность, ясность, планетарность, одним словом: пресловутое океаническое чувство...

Он вспомнил, что говорил Варфоломей. В представлении о себе мы прежде всего основываемся на двух вещах, исключительно нам принадлежащих и, собственно, делающих нас нами: неповторимой внешность, которую мы привыкли с рождения наблюдать в зеркале, и той внутренней, скрытой неидентичность с окружающими, происходящей от нашей собственной памяти, опыта, талантов, способа и умения мыслить, знаний и пристрастий – то есть всего, что люди называют характер... И все эти бесконечно ценные, тщательно лелеемые и столь же бесспорные вещи, словно маленькие песчаные бугорочки смываются первой же психоделической волной, имитирующей смерть. В результате, все, что мы обнаруживаем – это чистая доска, на которой от нас, как чего-то единственного, сохраняющего даже на том свете свою душу (по известной концепции), не остается следа. Наши столь любимые, знакомые черты – стираются, словно нарисованные на морском берегу ребенком. Мы очищаемся от себя – будто смываем губкой грязь с прозрачной стеклянной болванки. Вот это и есть мы: ничто, никто, кусочек сознания в бесконечной Вселенной, в жутком царстве истины и холода…

Он проснулся (или очнулся). Варфоломей еще не успел спрятать шприц.

– Уже? – спросил Олег откуда-то издалека. Все его тело было наполнено истиной и холодом, лезущих из каждой поры, как перфолента.

– Ну, как? – Изображение Варфоломея двоилось, появляясь в кадре и исчезая, разлагаясь на мелкие мерцающие фасетки, фрактально дробящиеся на новые мерцающие фасетки. Олег лежал под пентаклем и не мог видеть его всего. Но, собственно, ему это было все равно. Он уже был его самый близкий друг. Больше, чем друг, больше, чем брат. Они оба составляли часть Единого, прозрачные и понятные друг для друга. Он был кастанедовский союзник.

– Сколько... времени... – пробормотал Олег окаменевшим своим языком.

– Да нисколько, считай. Быстро! Бизнесмен-трип, ха-ха!

Через час, отпоенный чайком, Олег более-менее пришел в себя. Только пентакль все еще был объемным и вращался.

– Что это было?

– Ну, я же тебе говорил.

– Я словно умер.

– Да, это очень похоже. Я думаю, биологический механизм один и тот же.

– Когда будет продолжение?

– Ты хочешь еще? Узнать, что будет дальше?

– Да.

– Каждый день – это вредно для здоровья. Гораздо вреднее, чем трахаться, ха-ха! Давай условимся через недельку. Ты приезжай без звонка, телефона нет.

Он написал на бумажке адрес – и олеговы пальцы с трудом ее приняли и убрали в карман.



(Продолж. след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • Возвращение

    Не бывает горы без долины, как настаивал Шестов. Так и не бывает поезда без станции, а приезда без отъезда. Можно и не возвращаться, если ты хорошо…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments