Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 22 (предпоследняя)




22.

 

Следующую неделю он провел в непрерывном восстановлении и анализе своих чувств.

Путешествие было непротиворечивой самоочевидной иллюзией, освобождающей сознание от постоянного напряжения и неразрешимости основных вопросов. Обретаемая “ясность” – была реакцией мозга на все переживания вообще и ни на одно конкретно. Она была не совместима ни с каким опытом. С точки зрения дневного ума, она недостоверна и бесполезна. По существу, она сходна с аффектом или эйфорией, возникающих при крайних переутомлениях. И все же здесь была какая-то глубина, завораживающее зрелище выворачивания себя наизнанку.

 

В конце концов, он понял, что дать ответ на все его вопросы сможет только новое путешествие. И в свой законный выходной, не заезжая домой, он помчался к Варфоломею. Здесь был еще один человек – грубоватой наружности, длинноволосый, весь в коже, с немного заторможенными реакциями: словно навсегда решивший для себя все земные вопросы и дошедший до точки, с которой спешить было некуда и сдвинуть с которой – невозможно. Они втроем пили чай и болтали. Собственно, болтали Олег и Варфоломей – за целый час приятель в коже обронил пару очень глубокомысленных междометий.

Потом он включил музыку, взял пузырек с резиновой крышечкой, жгут, укололся и исчез.

– Это мой лучший друг, ученик и до некоторой степени мое творение, – шепотом пояснил Варфоломей со слабо скрытым самодовольством. – Рок-музыкант, между прочим. Это его музыка, тебе нравится?

Олег прислушался к разносившимся монотонным гудениям и вибрациям, не имевшим даже к рок-музыке никакого отношения. Но она была неплохим проводником в том парадоксальном пространстве, куда он попал. И он отодвинул еще один занавес захолстности.

Под тонкой пленкой сознания и умиротворенного признания порядка в бытии – бездна безумия и бессмысленности.

Путешествие – потеря точки отсчета, которой всегда была твоя личность, фундамент которой был заложен во младенчестве, – и возводившаяся своими и чужими усилиями все остальное время.

Личность – это сделанное. Личность – взгляд на мир, позиция в пространстве, способ смотреть и узнавать, не столь уж значительно отличающийся от способа других людей. Хаома ломает эту долго возводившуюся стену, сторожевую башню, пограничный заборчик – и на волю вырывается истинная живая сущность, девственная душа, другими словами, хаос. Личность – это слабая искусственная плотина в потоке хаоса, в потоке того, что не обязательно принадлежит этому миру, что может осуществлять и лепить личности в другом. В вихре этого потока он узнавал свою нетождественность с земным и просто человеческим.

Потом лишенный заборчиков мозг начал реализовывать свою врожденную креационалистскую способность. Этот процесс напоминал сознательно выстроенное сновидение или фильмы Ходоровского. Фантазия была ничем не ограничена – стоило лишь закрыть глаза, вызвать некие образы и задать программу – и вот уже на внутренней поверхности век кружился и разворачивался твой личный, бесконечно мудрый и прекрасный фильм...

Тошнило. Реальность была отвратительна, как подземелье с низким сводом. Белая плита потолка, подпертая кособокими вещами, давила на глаза. Плоское, лишенное свободы бытие, где снова надо жить...

Друг исчез.

– Сегодня я увеличил дозу, – признался Варфоломей.

– Сколько... это стоит? Я... хочу… это иметь у себя.

– Я тебе подарю.

– Но... я не умею колоться.

– Не надо колоться. Я тебе подарю вот это (он показал пузырек другой формы). Выпьешь и все. Как Алиса (он засмеялся). Только не спеши, не форсируй и не увеличивай дозу без надобности. Придерживайся своей дозы и будешь счастлив, ха-ха!

Но Олег и не собирался немедленно воспользоваться варфоломеевым снадобьем, решив оставить его на самый крайняк. Каждый вечер он смотрел на пузырек, прикидывая, достиг ли он этого самого “крайняка” или нет? И однажды вечером после работы, поругавшись из-за пустяка с Колей, вздумавшим учить его строительному делу, он решил, что достаточно устал, и требуется какой-то допинг. Олег вытащил тщательно спрятанный пузырек, отлил из него немного в другой и направился к ближайшему леску. Тут еще было полно снега, растаявшего на открытых местах. В городе его не было вовсе.

В этом леске, словно в подпольной курильне опиума, он уединился. Кинул под елку кусок рубероида, сверху старый ватник, включил плеер, открыл пузырек и – this is ground control to Major Tom – стал выходить на орбиту. Нет, довольно долго ничего не происходило. Потом стали приходить разные мысли. Не надо никуда ездить, дни, оказывается, летели, и еще как быстро, структура всего процесса обозначилась и была четка. Потом он плясал, как шаманящая Дикая Лисица в магическом круге. Он отчетливо читался на вытоптанном снегу.

Между тем путешествие становилось глубже и тяжелее. Переживание очищения от себя было нестерпимо, но невыносимо интересно. Захолстность не имела ни меры, ни названия. Холстом был он сам и все, что он знал в обычное время. Все остальное было вне холста, слабо и несовершенно на холсте изображенное, как тени из китайского фонаря на белой простыне (или на стене пещеры, если угодно)...

Он увидел, как Господь Бог творит мир – для своей игры. Чтобы было что-то, что не есть Он. Ибо Бог всемогущ. Олег и был этим Богом, который в конце концов сотворил Олега – "как чувственное подобие нематериального мира", как телесное воплощение Самого Себя, бестелесного и безграничного… ибо Бог всемогущ… Чтобы газами материи, через органы природы смотреть на Самого Себя. В самой мизерности ощущать Свое могущество – и испытать любовь, "ибо мы любим, потому что мы не бессмертны, не бесконечны, не всемогущи…" – догадался Олег…

Он возвращался к реальности, больной и опустошенный, и, кажется, навсегда отрезвленный от жизни. И неуверенный ни в чем: спит ли он, бодрствует, продолжается ли трип или уже кончился?..

Но утром все было как всегда. Психика аккуратно расставила скинутые фигуры по местам, каждую на свою клетку, ничего не забыла и не перепутала. Или перепутала, а он просто не заметил? Он опять думал об Ирке, работал, ел, только спал плохо.

Еще он отметил изменения в веществе памяти, вызванные непрерывным физическим трудом. Усталость и безразличие заволакивали агрессивно торчащие ориентиры. Он забывал фамилии, да и самих их носителей. Он более не хотел относительного знания, он хотел всей правды.

Книги уже не давали ему покоя. Он забывал прочитанное почти сразу. Он слишком устал, чтобы их читать. И какая разница, что делать: читать, смотреть телек с рабочими или пить водку? И поэтому в следующий выходной он вновь уединился в прозрачный весенний лесок.

– С бабой ты что ли там встречаешься? – спрашивали его на следующий день рабочие.

– Натурально…

– Как звать?

– На букву “х”.

Рабочие в ответ хохотали.

А ему было не до смеха. В последний трип, такой легкий, прозрачный (он даже ни на секунду не терял себя), он получил окончательную, самую важную информацию: в мире нет ничего надежного, никакой опоры. Даже Бога в нем нет. Все, что есть – это воображение, предположение, допущение, произвольная и убаюкивающая интерпретация неизвестно чего,  – какого-то предвечного бульона вероятий, из которых магнитное поле мысли собирает как бы мир, рисует картинку "реальности", которой на самом деле нет… Это было страшное открытие. Он понял, о чем говорила Ирка. В таком мире действительно невозможно жить…

Потом его опять занесло в Москву, и он сидел у матери (то есть дома) смотрел ящик и ждал, пока выстирается белье. Позвонил пьяный Петя, нахальный и в тоске. Сообщил, что с прежней жизнью покончено. Что это значит? Значит, что он бросил живопись: мол, почувствовал, что дошел до доступного ему предела и более не может плодить посредственное дерьмо. Он решил ждать, пока не созреет внутри себя до чего-нибудь великого. А до того не возьмет кисти в руки. Про свои удачи (а они все же были) заявил, что они случайны, что галерейщики не взяли его последние картины...

Это было неожиданное заявление. Прежде Петя придерживался прямо противоположного взгляда, что отношение к искусству должно быть бескорыстно. Ты занимаешься им лишь для себя и своей души, как Ван Гог…

А пока Петя расстался с последней (самой любимой) натурщицей и вместе с Яковом Моисеевичем осуществлял какое-то коммерческое предприятие.

Олег не стал ни хвалить его, ни утешать. Он уже привык к виражам судьбы и не видел в них ничего страшного, пагубного или унизительного. Даже если бы “созревание” затянулось на десять и более лет. К тому же ему хватало своих проблем.

Он позвонил Ирке, но телефон, как часто бывало последнее время, молчал. Он позвонил Светке. Просто с кем-то пообщаться. Или не просто?.. Не надеялся ли он изменить Ирке?

Светка долго и спокойно болтала, все не давая ему повода предложить встречу, может быть, вспоминая свой прежний облом. А в конце, как бы между прочим, сообщила, что – вот ведь прикол! – пока Олег работал на стройке и устраивал свои “пляски с волками” среди деревьев, Иркин отец нашел работу заграницей, и они уезжают. Всей семьей. Все произошло как-то очень быстро… Впрочем, она не знает деталей…

Он не мог поверить. Он говорил с Иркой два дня назад, и она ни словом не обмолвилась, ее голос был таким же, как всегда, то есть таким, как последнее время: спокойным, равнодушным, усталым… Далеким. А тогда она была еще очень близко, и, наверное, можно было что-то поправить, но он не знал … Где она теперь, что с ней?!

Он снова позвонил ей домой.

– Да, Ира сегодня улетела, в Париж. С Казимиром Карловичем. Она вам ничего не говорила? – голос мамы был спокойным, чуть усталым. – Странно… Очень странно, я была уверена, что вы знаете… Я тоже собираюсь, лишь закончу все дела… На сколько? Предполагается, что на год. Но, на самом деле, мы не хотим возвращаться. Нам кажется, там ей будет лучше. Казимир Карлович уже нашел ей одну клинику. Простите меня, Олег, вы же знаете, как я вас люблю, с удовольствием поболтала бы, но у меня сейчас куча дел… – Еще несколько общих слов, и трубка дала отбой.

Вот так, уехала и, может, навсегда. А он?! Специально, так далеко, чтобы он не мог ее найти, не мог кричать, просить, умолять… Вырезала его ножницами из своей жизни, как пятно на платье. И заштопала новой страной...

Первую ночь он не спал. Не спал и вторую. Мозг работал с невероятной силой, как двигатель на полных оборотах, рычал и плевался, но не мог сдвинут машину с места.

Рабочим он сообщил, что болен. На третий день, скрипя зубами, он принялся забывать Ирку, изживать ее из себя.

“...Человеку, если его еще не повесили, не может быть совсем плохо”… "А когда повесят – тем более…"

По ночам он гнал рабочим невероятные тексты: о Боге, о смерти и Вселенной. Он мог элементарно объяснить им все на пальцах. Сперва они заинтересовались, но вскоре их здоровое ощущение взбунтовалось, и они предпочли ортодоксальный взгляд на вещи. Они смотрели на него ошалело, как на дурачка, и уже не приглашали вместе выпить. Кажется, они просекли, что он наркоман или свихнулся на каких-нибудь сектантских книжках.

– Тебе надо отдохнуть, – говорил ему Коля. – Ты хороший парень, Художник, но ты не приспособлен к такой работе. Однажды ты свалишься с лесов. Пошли ты этого Султана на х... и вали отсюда!

Это было соблазнительно и, может быть, умно. Он не верил Султану, как и никому из этой кавказской шайки. Целый день он пробродил, переливая в голове из пустого в порожнее, надеясь, что вдруг в сеть, словно золотая рыбка, попадет решение. И остался. Он ведь хотел доказать, прежде всего себе, и докажет. Хрен с ним, с Султаном!..

 

В конце августа, за месяц до окончания срока, на стройку внезапно пожаловал сам Аслан. В лакированных штиблетах он месил грязь вокруг стройплощадки и матерно ругался на Султана и Колю.

Улучив момент, Олег подрулил к нему. Тот уже шагал к заляпанному свежей грязью "мерсу".

– Это мой последний месяц, ты помнишь? – как бы между прочим бросил Олег. – И амба.

– Что – амба? Какая амба? – Аслан смотрел на него в упор, словно не узнавая.

– Ну, мы же условились. Я год работаю, и мы квиты.

– Что – квиты! Пять лэт еще, билеть, работать будэшь!

– Это как так? Мы же условились.

– Условылис, условылис! Ты дом построил? Нэт! Вот, пока не построишь, не уйдэшь!

– Твой дом еще, может, два года строить. Тоже мне, замки все, твою мать, возводят, а мне корячиться.

– Вот и будэшь корячиться, я сказал! Ты мнэ процентов должен тыщ на пять, арти-ист…

– Ладно, я тебя предупредил. Через месяц… Я тебе тут не раб и не зек в зоне.

– Как знаэшь. Ты меня нае…ал тогда. Я простыл. Просить еще будэшь, но больше я тебя не прощу…

– Не буду, живодер, не дождешься!

 

Он изживал и скрипел зубами, и ничего не получалось. Он ведь заранее знал, что у него с Иркой ничего не выйдет, и даже когда завязался роман, он и тогда это знал. Но пока у него не было мужества это принять. Лучше бы не было ничего вообще! Тогда она была бы сама по себе, а теперь он воспринимал ее как что-то отнятое у него. Вдруг!.. Ненавидел – не мог простить... Извилины пухли, шевелились и, наконец, свернулись в здоровенную дулю.

Смешно, думал – не подействует, – и в этот раз с большого ума проглотил все содержимое пузырька: тройную, если не четверную дозу. Как-то сразу стало не по себе: будто страшно захмелел. “Сейчас выветрится...” Но это не выветривалось. Через несколько минут он отъехал так, что испугался. Всегда такая прекрасная музыка Джарретта в наушниках плеера была груба и навязчива, как упражнение ученика. Особенно раздражал резкий звук саксофона Гарбарека…

Он увидел огромную синтетическую вселенную. Это было совершенно чужое восприятие себя и других, даже в сравнении с тем, что пережил раньше. Увидел всю историю человечества страшно короткой и произошедшей только что. Прошел через нее всю и почувствовал, как недавно существует этот мир, как шершавы и грубы очертания и поверхности предметов. И как ничтожно все, о чем он беспрерывно хлопотал. Только самые простые вещи ценны и самые простые слова. Жизнь – первое из них. Вокруг всегда полно жизни, и все мы пересечены и связаны в главнейших точках. Он и она, совершенно чужая и своя, которой он мог простить все. Все хорошо и негероично. Нас от смерти почти ничего не отделяет. Она повсюду, он почти чувствовал ее на ощупь. И каждый день по нам дубасят, как молотком по медузе. Это ужасно!..

Он пытался овладеть мучительным движением, которое в нем происходило, направлять его куда-то с помощью слов “да” и “нет”: да, это хорошо, это мне нравится, нет, это плохо... “Да” и “нет” ничего не значили. Он взвешивал их на ладонях: они ничего не весели...

И на пике трипа, обычно такого благополучного, он услышал самого себя, говорившего с кем-то другим, и этот другой был вроде тоже он сам. Словно это говорила душа с его телом.

– Нельзя... так долго... Ты уверен, что сможешь вернуться? Я выпускаю из рук...

Нет, он не был уверен... “Танцы с волками” отменялись совсем. Он не мог даже дойти до бараков, да и чем они там могли ему помочь? Он цеплялся за ускользающее сознание, за распадающуюся волю к жизни. Собственно, не за жизнь он боялся, а лишь за голову: “Не дай мне Бог сойти с ума...” – твердил он, растирая лицо мокрой землей с грязной листвой и иголками…


(Окончание след.)
Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • Возвращение

    Не бывает горы без долины, как настаивал Шестов. Так и не бывает поезда без станции, а приезда без отъезда. Можно и не возвращаться, если ты хорошо…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments