Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Там, вдали за рекой - 23 (последняя)




23.

 

На следующий день он был болен, зрачки огромные, ходил спотыкаясь, цепляясь взглядом за предметы, чтобы не упасть, на вопросы кивал: “да” или “нет” – говорить не мог. Он боролся с собой, лез на крышу и что-то куда-то забивал. Странно, никто ничего особенного не заметил. Прораб Султан бегал, орал, как всегда, что выгонит всех на х... и только. Олегу было все равно: это все условность, одна форма... Две действительности никак не совмещались.

На следующий день он отпросился у Бориса и поехал в Москву – не потому, что вышел пузырек. Он хотел рассказать о том, что с ним произошло, спросить совета и рассеять закравшееся подозрение в серьезных неполадках с крышей. Признаки были налицо, но, может быть, области мозга были поражены не органически, и со временем все пройдет? К тому же Олег не видел Варфоломея несколько месяцев, и ему было интересно узнать что-нибудь о его земном существовании...

Но Варфоломея найти не смог. Адрес был потерян, а Микасино оказалось огромным районом. Да и не Микасино, вроде, совсем. Он слонялся по пустырям, весь изгваздался в мокрой глине. Место было и то и не то: все на один лад, будто размножившееся безумным почкованием. Какие-то неизвестные речки или ручьи, овраги и хилые перелески, обрамляющие топографический хаос и пробелы в идиотски организованной застройке.

 

В конце концов, он вроде бы нашел и дом и квартиру, но дверь никто не открыл. Олег как-то сразу ослаб и даже схватился за стену. Он не мог выдержать обрушившееся на него одиночество...

Последний трип забрал все силы, нервы были расстроены, о еде было страшно думать. Вообще – все было пустым и противным, будто из целлофана. Так иногда бывает с перепоя. Но похмелье не проходило. Варфоломей не обманул: это не было наркотиком. В каком-то смысле это было хуже. Его всего корежило от приобретенной информации и сверхощущений. Привычные ощущения бледнели рядом с этим. Привычные ощущения были уже не привычными ощущениями. Да и правда ли существовал Варфоломей? Микасино – никто не мог вспомнить такого названия. Полно: существовало ли вообще Микасино? – думал он, бредя вроде бы к автобусной остановке. Или это было порождение его болезни, аберрация памяти? Ох, конечно, полная чушь, ерунда! Точно так же он мог сомневаться в существовании чего угодно, Ирки, например...

Он позвонил Ирке. Трубку взял какой-то ребенок, который стоял на том, что ничего ни про какую Ирку не знает...

“Ничего не доказывает, – сказал сам себе Олег. – Абсолютно ничего не доказывает... Да ведь она уехала!.. Как я мог забыть?!..”

Хорошо, что Петина мастерская нашлась. Правда оказалась она не на втором этаже выселенного дома на Рижской, а на шестом брежневской башни на Измайловском бульваре. Но это уже было неважно, главное, что она была, а не примерещилась ему.

Петя даже обрадовался. Он вовсе не бросил живопись, напротив, был на взлете: Стас-галерист обещал повесить серию его работ во вновь открывшейся галерее. Но этот новый Петя рисовал совсем иначе. Например, он никогда не рисовал голых женщин и вообще не рисовал натуру. И он почти не пил, зато много курил плана. Вот этого Олег не хотел делать теперь ни за какие коврижки!

– Знаешь, – сказал он, – у меня последнее время что-то с крышей. Словно я шизофреник. Мне кажется, что существует два меня. И они живут разной жизнью. Прикол в том, что тебя тоже двое.

– Что? – усмехнулся Петя. – Глючишь?

– Нет, не в этом дело… – Он пытался подобрать слова и не мог.

– Может, тебе домой поехать? Хочешь, я поймаю тачку?

– Домой, к матери? Она же сдаст меня в дурку!

– Зачем к матери, к Светке.

– К Светке?..

И тут Олег вспомнил все.

…На следующее утро ему полегчало.

 

…Стояли замечательные дни раннего сентября. Он сидел наверху, на стропилах и колотил обрешетку. Видно было далеко-далеко, слепило солнце. Он признавал надежность географии: часть видимой за деревьями реки и поселка на той стороне, поле, лес, далекую дорогу, самые настоящие, не нарисованные. Тоска после варфоломеевского снадобья проходила. Мир все-таки был еще четок и определен. Он радовался ему, как младенец.

Фиг с ним, с Асланом. Такой хороший день – теперь он решил уйти тихо и мирно. Ну, пусть он не получит своих денег, и весь этот год пошел коту под хвост… Все же опыт, теперь он знает, как строить дома. Сможет найти и другую работу. Или вернется в кабак со своим саксофоном, поиграет еще для мажоров до-мажоров, чем он всегда занимался.

Жена Светка с самого начала была против этой затеи.

– Зачем тебе это, какой ты строитель? Да еще к кавказцам нанялся! Других не было?

– Я их давно знаю, еще по кабаку. Аслан – надежный чувак, горский князь, – Олег засмеялся. – Там его все так называли. Ну, правда, гордый и справедливый. Как там: слово джигита!…

– Знаю я этих джигитов! В цирке выступали, – махнула рукой Света и ушла стирать пеленки.

Как мало в ней осталось от той тонкой наивной, но гордой девочки, которую он встретил десять лет назад. У них тогда была своя рок-группа, и они мечтали играть утонченную красивую музыку, вроде Yes'a, вводили скрипочку и флейту, подключали орган… А получался почему-то все Black Sabbath. Это его злило и удивляло, и было причиной, почему карьера рок-музыканта в конце конов накрылась тазом.

Он никогда ей не изменял, даже при своих очень подходящих возможностях. Она не могла допустить, что он ее обманывает, он не мог представить, что с ней стало бы. Их отношения и так были чрезвычайно сложными. С годами она сделалась королевой эксцентричности, свойственной неудовлетворенным людям. И лишь рождение ребенка остудило постоянно бурлящий в ней вулкан. В ней даже появилось некое смирение, прежде органически ей чуждое. Теперь она верила в него, как в скалу, к которой привязала свою лодочку, а больше, кажется, не верила ни во что на свете.

И он держался, хотя последние годы и из последних сил. Он вдруг "вспоминал" эту острую грудь, упруго играющую под его ладонями, с гусиной кожей вокруг сосков, – какой никогда не было у Светки... Это были фантомы его снов. Другая женщина, другая любовь, которая словно когда-то была у него. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. А тут еще орущий ребенок, всякие допинги, бессонница… Он и на стройку-то ушел отчасти из-за этого, пожить в стороне от прежних друзей, скрыться от себя прежнего, открыть новую страницу. Да и из нищеты пора было выбираться…

Теперь, на крыше недостроенного дома, где он привык работать даже без страховки, он признал, что эксперимент был не совсем удачным. Все накапливалось постепенно, а вчера взорвалось…

 

Аслан слушал молча, но мрачнее тучи, а Султан все орал, грозился и вспоминал брак, прогулы, какие-то штрафы и вычеты, так что получалось, что это они еще были должны Аслану. А Олег всего лишь заявил, что больше работать без денег не будет, и все ребята не будут. Не затем они устроились на эту хренову стойку! Так что через два дня или деньги, или они все сваливают, пусть других дураков ищут!

– И катитесь на х…! – закричал Султан. – Других найду, лучше вас, мудаков! Вся Ярославка ко мне сбежится, только свисну!..

Ребята стояли мрачные, они ничего хорошего и не ожидали. Лишь Казах язвительно щурился.

Это был тертый калач, здоровенные скулы в шрамах, стрижка бобриком, отъявленный наглец в наколках, будто в медалях, предоставлявших ему заслуженные льготы, единственный тип, с кем у Олега не сложились отношения. Работал он плохо и лениво, зато орал громче всех. Но теперь молчал. Этот не уйдет, куда ему уйти – с его судимостью да и без паспорта. Меж себя они звали его Вовка-мазурик. Все догадывались, что Казах был как бы глазами и мыслями Султана, пока тот отсутствовал.

Олег ждал поддержки, что ж они в конце концов?! Вот ведь овцы!

– Ну ладно! – выдавил Олег, пьянея от ярости. – Мы уйдем. Но если все это нечаянно сгорит, то это – чистая случайность.

Он обвел взглядом глыбу почти законченного дома. Он не знал, что скажет такое, само вырвалось. Блеф был чистой воды, но произвел впечатление. Он почувствовал, что в этот момент всех рабочих посетила та же мысль. Но лишь у него хватило смелости или глупости ее вербализовать.

– Что ты, б…, сказал?! – заорал Султан. Он было кинулся на него, но Борис ловко встал между и показал Султану здоровый разводной ключ.

– Не трогай! Ты тут уже покомандовал! В ауле у себя командуй, а тут мы у себя дома. Мы тут уже не один год горбатимся, а таких едранутых козлов ни разу не видели.

Все было сказано. Дальше вести переговоры было бессмысленно. Хозяева уехали. Казах куда-то исчез. Весь день продолжалась забастовка. Ночью приехали несколько кавказцев на джипе. Рабочие направили на них прожектор и вышли кто с чем. Приехавшие, в черных кожаных куртках и кепках, походили, посмотрели – и уехали, так ничего не сделав.

– Демонстрация, – сказал Олег.

– Обосрались черножопые! – резюмировал Борис. – Понаехали тут, твою мать! Надо чистить тут от них все…

А утром появился вялый и укуренный Султан. Мрачно и не глядя в глаза, сказал, что все в ажуре, завтра будут деньги, на всех и все стразу, всем, мол, клянется, так что они могут продолжать работу… Скорее крыть крышу, пока не залило, дожди на носу…

Зальет, не зальет, заплатит, не заплатит, какая разница? Завтра он соберет манатки и уйдет. Это не предательство, ему и Борис советовал. Им-то ничего не будет, они-то отобьются, не впервой, а ему чего в это ввязываться? Без него, мол, как-нибудь договорились бы. А теперь почти война. Сожрут его кавказцы. Это он ночью вчера говорил.

Олегу не было страшно. После трипа смерть перестала быть чем-то непонятным и зловещим, что так пугает людей. Смерть, жизнь – они перетекают друг в друга как вода из стаканов. Жизнь – это очень хорошо, очень подлинно сделанный театр. Но есть что-то и за декорациями. Он был в гримерках или даже на площадях того города. Султан, Аслан – оттуда они казались паяцами на ниточках. Они сами не понимают, чего делают, и почти никто не понимает.

Он был как человек, который знает два языка, и легко, стихийно переходит с одного на другой.

Поэтому войны не будет, зачем она ему в самом деле? У него семья, ребенок маленький. Деньги – хрен с ними… Это даже не билеты на фильм, это просто обертки конфет, которые они жуют в зале, устремив глаза на экран…

Рабочие уже бросили работу и с добродушной бранью расползались по участку и окрестностям.

– П...ц! – крикнули снизу. – Пошли на реку! Х... с этой крышей, небось не зальет!

– Ща, пара ударов!

Работа шла легко, он не чувствовал усталости. Последний день и баста. Ребят он уже предупредил: сегодня проставится. А завтра после работы на электричке в Москву... Он не знал, что он будет делать в Москве, но гнал эти мысли. Он так увлекся мышлением и борьбой с ним, что не заметил, как к нему подполз Вовка-мазурик. В его лице было что-то нехорошее: глаза-щелочки, смотрит как-то не прямо, а вроде вбок.

– Эй, музыкант, как ты здесь? – спросил он совершенно по-дурацки.

– Нормально, а что?

– Дело есть.

– Ну, чего тебе?

– Ты, братишка, не обижайся. Аслан меня послал. Велел с тобой разобраться.

– В каком смысле?

– Ну, сделать тебя.

– Что?!

– Ты уж прости, браток.

Неожиданный удар на секунду оглушил его. Он вцепился в неприбитую обрешетину. Молоток полетел вниз. Ему показалось, что он лежит на постели, и она едет куда-то… к забитой снегом и досками стрелке… Вся крыша ехала и кружилась под ним.

– Ты что, ох...л?!

Второй удар, на этот раз ногой в грудь, был еще сильнее. Олег слетел ногами с крыши, но уцепился за стропило. Под ним было пятнадцать метров аслановского главного зала, еще не перекрытого.

– Ну, давай, давай, браток, чего упираешься... – Вовка-мазурик примостился поудобнее и ударил по пальцам каблуком своих сапожищ.

– А-а! – закричал Олег, но пальцы не разжал.

Тогда Казах достал из-за пазухи статуэтку Меркурия, которого Олег всегда возил с собой. Как она попала к мазурику, Олег не мог понять. Скорее всего, тот спер ее только что из его теплушки.

– Люди!!! – попробовал закричать Олег…

В этот момент ему показалось, что он все вспомнил!

И тут на его пальцы обрушился металлический удар. Он и на этот раз не разжал пальцы, просто он их больше не чувствовал. Он не почувствовал и падения. Только увидел, что лежит уже внизу на бетоне, и сознание стремительно сворачивается в воронку.

“Сейчас я проснусь”. – Он сделал невероятное усилие. Сердце екнуло: а что, если правда?! – “Надо... обязательно... проснуться...”

 

 


Tags: беллетристика, сомнамбула
Subscribe

  • Ткань

    С одной стороны, надо увеличить скорость, чтобы прорваться на «другую сторону», прокладывая дорогу сквозь строй всего закостеневшего…

  • Горизонт

    Счастье – это спокойствие души и уверенность, что все хорошо. Что можно отдохнуть, не напрягаться, не сражаться, не дергаться, не ждать…

  • Гора

    Потеря вкуса жизни – знак, что в ней надо что-то менять. Она – приелась, и хочется попросить у повара иных блюд или добавить в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments