Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (2)

I. АВТОБУС

 

Вся ее жизнь была пребывание в боли: болело сердце, болела голова (от плохого воздуха, шума, нервного напряжения и пяти сотрясений мозга в детстве), болели простуженные много лет назад в пору мини-юбок почки, болела рука с растянутой связкой (в ожидании надвигающегося голода стала с подругой сажать картошку). Болело много еще чего. Поэтому когда Ричард сделал ей предложение, чтобы увезти ее в Штаты, она не долго раздумывала.

– Лучше я буду жить в Америке, чем подохну здесь! – говорила она Ренатке и всем своим знакомым.

Ричард был человек с лицом престарелого Цезаря. Ему было сорок, и он постоянно курсировал между Штатами и Совком, выполняя какие-то странные, непонятные Матильде миссии. Договорившись в этот раз обо всем с Матильдой, он снова отбыл в Штаты, дабы не спеша заняться формальностями, которых немало напридумывало американское правительство для невест из России.

Пока Ричард торчал в Америке и слал утешительные письма, жизнь для Матильды тянулась по-прежнему. Она даже согласилась помогать Ренате сажать картошку, надеясь, что ей самой есть ее уже не придется. Эта картошка была ее проклятием. Она сама предложила помочь. Ей даже было интересно: возиться в земле, обретая среди сорняков цивилизации свои дряхлые крестьянские корни. Для потомственных горожанок это было ново, но дорого давалось. Ради этой чертовой картошки она даже взяла отпуск и осталась в Москве вместо того, чтобы в последний раз провести его где-нибудь на юге. Вдвоем с Ренатой они поднимали целину, рыхлили землю, сажали клубни, ходили за водой и отдыхали тени одичавшего сада так называемой дачи. Отдыхали, впрочем, хорошо: с шашлыками и пивом, рассуждая о вещах космического масштаба: о своих онтологических врагах: антиномичных близнецах и втором ущербном элементе вселенского единства – мужчинах.

Ренатке тоже было не легко. У нее никого не было, кроме пожилых родителей и анемичных возлюбленных, от которых пользы было как от козла молока. Впрочем, у нее не было и детей, поэтому к тридцати годам сил оставалось как у некрасовских брюнхильд. У Матильды же был ребенок, неотменяемое наследство былых матримониальных эскапад. Хотя, с чьей-нибудь точки зрения – что это были за мужья! Участок и дача, на которой Ренатка провела все детство и считала своею, после смерти деда отошел к двоюродной сестре, женщине немолодой и больной, к тому же с нервами. Они с Ренаткой друг друга терпеть не могли. У самой Ренатки в этом мире не было практически ничего, кроме образования, обаяния и характера, что их с Матильдой и соединило.

Вечером, сделав в парикмахерской химзавивку, Матильда по вычитанному у Набокова способу поставила два будильника с пятиминутной разницей в бое, чтобы утром встать пораньше и ехать на “плантации”, где собиралась сперва выкупаться, а потом уже ковыряться. Сын двенадцати лет был уже достаточно взросл, чтобы остаться дома один. Перспектива уехать в Америку его, конечно, привлекала, но не настолько, как думала Матильда. К тому же она сразу окоротила надежды: сперва она поедет туда одна, поживет, ну, может, месяца три, посмотрит, а он пока попрактикуется в терпении с бабушкой. И тогда в награду она привезет его к себе. Гора она любила, но ситуация, в которую она попала, была вне всяких правил, и действовать в ней тоже надо было нестандартно. Иначе не видать тебе новой жизни, иначе навсегда привычное, как у всех, болото.

Дорога к метро лежала мимо заброшенной детсадовской площадки, где на малеванной на стене картинке из сказки о Золотой рыбке старик с бородой напоминал загримированного Тараторкина.

В метро она постаралась забиться в угол, чтобы не обращать на себя внимания, так как всегда на себя его обращала, была ли она в чем-то этаком, в чем знала толк, или как сейчас – в потертых джинсах и в старой, неопределенного цвета маечке.

В будний день попасть на экспресс даже летом было не Бог весть какой проблемой, поэтому она приехала почти к отправлению. В числе последних она вошла в салон, заплатила водителю деньги и села на свободное место справа от прохода, где меньше печет. Сумку она поставила на сиденье у окна. Когда автобус должен был вот-вот тронуться, в него влетел запыхавшийся молодой человек.

– Разрешите сесть к вам...

С невидимым миру вздохом она убрала сумку, и он, кренясь и шатаясь, неловко пролез к окну мимо ее колен.

– Уф, – сказал он, рухнув на сиденье, естественно, тяжело задев ее плечом (без извинений), и упихал куда-то вбок черную болоньевую сумочку.

Матильда достала книжку, тупой роман на английском, чтобы привычно щелкнуть по кнопке. Дома за окном и сам автобус – все это ее совершенно не интересовало… Но знакомый анамнез не наступал: с некоторых пор всякая поездка на автобусе дальнего следования напоминала ей нечто роковое, что случилось в ее жизни, из-за чего, собственно, эта жизнь, в конце концов, так резко теперь ломалась. Огромная черная дыра, полная сожалений, боли и вины – и удивительных незабываемых восторгов, лучше которых, наверное, у нее не будет никогда…

– Возьмите мороженое, – вдруг сказал мужчина, протягивая Матильде завернутое в бумажку эскимо.

– Нет, спасибо, – ответила Матильда, отведя глаза и снова уткнувшись в книжку.

– Возьмите, у меня два. Вот купил. Думал наше, а оказалось кем-то там сделано. Не люблю.

– Нет, я не хочу.

– Возьмите, растает.

– Я не люблю мороженое, – спокойно солгала Матильда.

– Я же вам без всякого предлагаю. Мне два не съесть. Вкусное мороженое-то.

– Но я не хочу, я же говорю вам.

– Ну что вы упрямитесь, возьмите.

– Вы напрасно настаиваете.

– А вы напрасно отказываетесь. Все равно меня не переупрямите. Я говорю – берите.

– Нет.

– Я же хочу сделать вам приятное.

– С какой стати?

– Просто так, как человек человеку.

– Тогда ешьте сами.

– А я хочу, чтобы съели вы. Неужели вы мне откажите в такой мелочи?

– А кто вы такой, чтобы я для вас это делала?

– Человек, как и вы.

– Но я не хочу его есть!

– Да что вы заладили, ей-богу, не хочу да не хочу! Оно же не отравленное!

– Мальчик, ты хочешь мороженое? – спросила Матильда у белокурого пятилетнего малыша через проход, таращившегося на них круглые глаза (pop-eyed, как сказал бы Ричард) и уже почти пускавшего слюни от вида этого расчудесного эскимо. – Не отравленное.

Тот механически кивнул, протянул руку и лишь потом промямлил “да”. Она выхватила мороженое из рук растерявшегося мужчины и сунула мальчику.

– Ешь на здоровье, дядя очень добрый.

– А вы сами? – спросила благодарно покрасневшая мать мальчика.

– Я не хочу.

– Кеша, поблагодари тетю.

– Спасиба-а, – не поворачивая головы, пискнул малыш, уже захваченный операцией по освобождению продукта от обертки.

– Зачем вы так? – спросил мужчина.

– Чтобы у вас не было повода со мной знакомиться.

– Да с чего вы взяли, что я хочу с вами знакомиться? Можно подумать, что и мороженое специально для вас купил. А я просто так. Я действительно люблю мороженое. А вот это не люблю. Но я не взглянул, когда покупал, а автобус уже отходил. Я же от чистого сердца!

– Давайте кончим этот разговор. Или мне придется пересесть.

– Ишь какая цаца! – зашумела старуха сзади. – Он к ней и так и сяк, а она выкаблучивается. Вот столичная краля сыскалась!

– Прошу вас, замолчите, – сказала Матильда с кровожадной интонацией, полуобернувшись назад.

– А чего мне молчать-то? Мала мне рот затыкать.

– Плохо себя ведете, девушка, – подхватила другая соседка, толстая крепдешиновая тетка, обставленная сумками как баррикадой.

– Чем же, интересно?

– Шуму много создаете вокруг себя. Сидели бы тихо.

– Вот вы бы и сидели тихо и не вмешивались, куда вас не просят!

– Вот нахалка какая! – взвилась тетка и пошла что-то лопотать, не глядя в глаза и нервно ощупывая сумку на коленях.

– Распустили их, городских-то, – поддержала старуха.

– Да перестаньте вы, – бросил мужчина, махнув рукой. – Это все из-за меня.

– Во, защищайте ее! – негодующе зашипела тетка. – Такая расфуфыренная, вести себя не умеет. Волосы бы хоть подобрала, чучело. Смотреть противно.

– Еще для тебя буду стараться, – огрызнулась Матильда.

– Куда тебе, ленивой, – завершила свою мысль тетка в крепдешине.

– Действительно, она не виновата. Сам я чего-то привязался к ней... Смотрите, смотрите, она плачет уже из-за вас! Девушка, перестаньте, я больше не буду. Не расстраивайтесь так. Давайте скажем шоферу, чтобы остановил.

Но Матильда осталась сидеть, лишь достала платок из сумки.

– Вот разнюнилась, слова ей не скажи, – пробубнила яга за спиной.

– Нервные они все в городе. Лечиться нужно, – резюмировала тетка в пространство.

Мужчина утешал ее весь остаток пути, доказывая, что совсем не так плох, как хотел казаться, разве что немного пьян. Он рассказывал про армию, техникум, про теперешнюю работу на заводе, где он занимал должность инженера, про соседей, про семью и почему он сегодня выпил. Про царские деньги, которые нашел под землей, работая метростроителем. Все у него выходило хоть и бесхитростно, но складно. Виден был человек довольный собой и жизнью. Глупая непосредственность компенсировалась отсутствием комплексов. Обычное ее окружение составляли люди прямо противоположного типа. В конце концов, Матильда стала ему отвечать. Так всегда с ней бывало: она не могла долго сопротивляться раскаянию. Хоть и было неприятно, что он все же добился, чего хотел, и даже, может быть, большего.

Он быстро, прямо на глазах, исправлялся, и когда они доехали до городка, обогнал ее на выходе и подал руку.

Бабка строго на них глянула и засеменила в сторону.

– Слушайте, давайте зайдем ко мне. Меня зовут Алик. Мне очень стыдно, что я так себя вел. Не бойтесь меня. Я хочу загладить вину. У меня с собой бутылка шампанского. Я тут неподалеку живу.

Конечно, она к нему не пошла, уж это было совсем не интересно. Она могла легко представить этот кошмар: городская пятиэтажка, низкий потолок с хрустальной люстрой, вытертые обои, телевизор и стенка. Убогий совок, вдолбленный раз и навсегда.

Она независимо шла по дороге из города, он зачем-то шел рядом. Она легко могла отписать его, увязавшегося за ней, как собака, но боялась, что получится, как в автобусе. Вот ведь тип!

Они шли мимо городских садов. Вишня цвела восхитительно и напоминала кусты хлопка в Средней Азии (однажды она была там – в баснословные времена ее революционной молодости).

– Вы куда, к дачам?

Она кивнула.

– Раньше я вас здесь не видел. Вы не местная?

– Нет.

– Из Москвы? В гости?

Она снова кивнула.

– То-то я смотрю, никогда не видел.

– А вы разве всех тут знаете?

– Ну, почти, городок-то маленький.

Вот это ее и раздражало: в провинции почти нет шансов проскользнуть. Легкая и естественная в своей стихии, здесь она чувствовала себя как рыба на берегу, открытая для сокрушенных киваний и далеко идущих наездов. Странно, она сразу поверила Алику. Он был слишком прост, чтобы обманывать.

– Очень скучно здесь, вот я и пью. Спасибо.

– За что?

– Ну, что идете со мной.

– Я иду с вами? Это, вроде, вы идете со мной, и я не знаю зачем?

Ждала ответа, он молчал.

– Тогда – можно я с вами прогуляюсь? – очень наивно спросил он.

Мысль, что такой поступок осудили бы ее родственники, было доводом совершить его. Она давно ничего не боялась и последнее время жила, как обезумившая комета, свободная, как на чумном пиру.

Всю дорогу он говорил. Он якобы жил в собственном одноэтажном доме с матерью. Сестра жила у мужа – недалеко, в таком-то районе. Перед его домом был сад, куда выходили окна, поэтому им и даче не надо. Впрочем, дача у них была. Там мать сейчас сажала или полола картошку. На даче у него беспородный пес, большой и добрый, с какой-то кличкой, он (Алик, не пес) очень любит животных. А еще есть гараж, где стоит разобранный мотоцикл, который он скоро переберет, и тот начнет ездить. Он очень любит технику. Такой потрясающий набор ценностей, что можно сразу замуж!

– А на дачу вы к друзьям? – допытывался Алик.

– Нет. Работать.

– Что?

– Капать, поливать, ну, знаете, какие на даче работы?

– Ой, давайте я вам помогу! Мне совершенно нечего делать!

Именно то обстоятельство, что он был виноват перед ней, надоумило Матильду изменить свои планы. Настроение было такое поганое, что возиться с огородом абсолютно не хотелось.

Открыла замок. Запах сырости, бедности. Чего стараться – все равно унесут. И, однако, все любят дачи.

Она предложила ему во что-нибудь переодеться, но Алик отчего-то застеснялся и остался в своем костюмчике, только пиджачишко снял. Жара стояла страшная, и было дико видеть его в этом виде с лопатой в руках посреди грядок. Но копал он сноровисто и легко. Была видна практика. К тому же он очевидно хотел произвести на нее впечатление. Для нее, впрочем, тоже нашлась работа. Она даже изготовила быстренький обедик, которым он не в меру восхитился. Про себя посмеивалась, предвкушая рассказ Ренате, какого она нашла тут работника! Ловкого, скромного и нелюбопытного: что она, кто она, какое имеет отношение к этой даче?

– Вы словно здесь не дома, – догадался он. Пришлось ввести его в курс дела. Совершенно случайный человек: на даче, в городе, в его жизни…

(продолж. следует)

Tags: Беллетристика, Матильда
Subscribe

  • Черные и белые

    60х40, х/акрил

  • Старая статейка

    Мандельштам писал, что расцвет романа в ХIХ веке связан с утверждением идеи личности в истории, образцом для которой послужила личность Наполеона.…

  • картинки

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments