Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (4)

II. В БЕЛЫХ ШТАНАХ

 

– Баринова, начни читать наизусть письмо Татьяны Онегину, что я вам вчера задала.

– Я вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать... – затараторила с энтузиазмом отличница и комсорг.

– Хорошо, хватит. Васильев (оторвав его от оживленного разговора с соседом) – продолжи.

Молчание.

– Не учил?

– Учил.

– Ну.

– Откуда? С начала?

– Проспал? Нет, со строчки: "Что я могу еще сказать?.."

Сопение, взгляды на класс, в которых и вопрос, и обида, и насмешка.

– Я вижу, ты, Васильев, ничего сказать нам не можешь (смех, в том числе самого Васильева). Садись. Краснова...

Тонкая, почти тощая, в брюках в обтяжку, в спадающем свитерке с намотанным в кольцо воротом. С хвостом темных волос.

– Теперь я знаю, в вашей воле...

– Краснова, почему ты хочешь выделиться?

– Я не хочу выделиться.

– Ты ходишь в школу в брюках.

– Ну и что?

– Это запрещено.

– Кем запрещено?

– РОНО запрещено, Министерством Образования запрещено!

– Я этого не знаю.

– Ну и что, что ты не знаешь! Это еще не значит, что ты можешь это отменить.

– А я ничего не отменяю. Они запретили, пусть сами и не ходят. А я хочу ходить.

– Ходи дома, ходи на улице, но не в школе. В школе тебе не позволят самовольничать!

– А почему не в школе?

– Потому что нельзя!

– Потому что кому-то не хочется?

– Хочется, не хочется – это ты дома задавай вопросы, а здесь нельзя, потому что нельзя!

– Я учусь, а в чем я хожу – это никого не касается.

– Какое одолжение ты делаешь, что учишься! Это ты для себя учишься. Да и учишься отнюдь не блестяще. А единственное, что от тебя требует школа – чтобы ты соблюдала дисциплину.

“Могу и вовсе не учиться. Можете выгнать, если хотите!” – подумала она про себя, но “вслух” гордо промолчала, как партизан, показывая безразличное лицо, и демонстративно села.

– Встань, Краснова, я с тобой еще не кончила говорить! Кстати, где твой комсомольский значок?

– Потеряла.

– Потеряла – купи новый. Я бы обратила на это внимание комсорга класса. У нас есть комсорг или нет?! Он вообще проводит комсомольскую работу, или это больше никого не волнует?

– Да-да, мы обратим внимание! – залепетала Баринова.

Увы, комсомольская работа в классе совсем не велась.

– Так и знай, Краснова, если с таким поведением ты надеешься заработать хорошие оценки в аттестат – то ты сильно разочаруешься.

– У вас аттестат – как ружье! – выпалила она.

– Я снова хочу, чтобы пришли твои родители. И не смей больше являться в школу в брюках!

После этого родители спрятали брюки. Но все равно, в мышиной форме она являться отказалась. А родителей она приговорила в своем черном ящике, как предпочитала именовать свою голову.

“Я не свободная, я не свободная! Как чучело огородное! И ни на что не годное... И сама не собой появилась и выросла, и штаны не самой куплены!”

Она говорит в рифму:

– Родители? Это вредители. Они заботятся о себе и своих чадах. Закрепители своего благополучия. Не дают мне, накопители, изобретать мой велосипед. – И сама смеется над этакими пассажами.

Протестуя, одевалась все же в материно (никогда ей этого не простив). Платила, не заботясь о точности, платила не всегда, но зато нередко больше: не пять, а десять или пятнадцать копеек, не собирая остаток с пассажиров, побеспокоенных из-за ее талончика, который вместе с деньгами долго путешествует через забитый салон.

С какой-то маниакальной педантичностью она отделывалась от вещей, раздаривая или раздавая. Теперь ее общая с прабабкой комната стала чем-то вроде кельи схимницы: две картинки и пять книг. Она больше всего боялась овеществления. Книг и вещей вокруг нее и так было довольно. Теперь она говорила, что ненавидит все задние мысли: стоит ли покупать, выгодно это или невыгодно, выиграю ли я от этого или дороже станет? Дух, казалось ей, должен быть легким и не привязанным, как инертный газ. Мысль должна быть только в радость. Задние мысли – это самые страшные. Все накопленное для нее – ненавистная татуировка...

(Ей и батюшка потом говорил, что это чрезмерность. Что благочестивым можно быть в любом положении и в любом месте, чем бы ты ни занимался и как бы ни жил. Обычный человек не должен накладывать на себя ничего чрезмерного, доколе Дух определенно не направит его на это. Без поддержки Бога человек сломается, впадет в уныние или в отрицание, что уже есть несомненный грех. Сейчас ей этого никто не говорил, да она бы и слушать не стала. Она впадала в уныние уже от одного ничегонеделания, от того что все продолжается как есть.)

В ней была своеобразная порода, на наш, конечно, лад. Дед ее был известный ученый, он даже в Большой Советской Энциклопедии значился. Отчим тоже не последний человек в науке: все предисловия в переводных с китайского тех лет – его. Матильда свыклась с этим как с чем-то изначально данным в опыте и даже не особенно гордилась. И все же, благодаря или вне связи с вышесказанным, она всегда знала, что равенство ее с приятелями и подругами по двору только номинальное. Так она с ними себя и держала: на равных, но с оттенком великодушного снисхождения, свободного избрания судьбы и не допускала фамильярности.

Тылы ее были надежно защищены постоянно сидевшей дома матерью: эрудиткой и умницей, с жутким характером. Она с детства мучила ее кружками и школами: музыкальными, художественными, иностранных языков. Матильда же с удовольствием ходила только на фигурное катание. Отчима она видела редко, отца совсем не знала, о жизни имела весьма радужные представления, о людях – весьма пренебрежительные.

Вообще, известный взгляд на вещи у нее выработался рано.

Напичканная взрослой культурой, гордая происхождением и уверенная в своем превосходстве, она к двенадцати годам сделалась первой во дворе хулиганкой, “девочкой хуже мальчика”, – как говорили соседки. На вопрос бабушки: “Кем ты хочешь быть?”, она отвечала: “Бродягой” (это она прочла “Гекльберри Финна”). От рисунков принцев с принцессами, благочестивых игр, типа “Гно­мики в домиках живут” – не осталось следа (хотя потом через двадцать лет с первозданным восторгом вспоминала свою любимую детскую игру в “колдун­чики”). Она никого не боялась, ничего не слушала и с недетской пресыщенностью жизнью пускалась в рискованные авантюры. Вообще, всегда мечтала быть мальчиком. Их игры нравились ей гораздо больше. В них она и играла, и даже в футболе стояла на воротах.

В десятом она носила белые брюки, видимо, из-за их навязчивой непрактичности. Они заставляли следить за собой, но – уступая склонности характера – учили не привередничать. И оттого нередко приходилось терпеть их коварную нечистоплотность.

Я в белых штанах

В этом городе смрадном,

Кума-иностранка,

Я в белых штанах, –

сочинила она от нечего делать и твердила, как попугай, идя по улице.

Она еще в старших классах мечтала выйти замуж за американского миллионера и уехать отсюда, а потом вернуться навестить друзей – на самой лучшей в мире машине: “Фольксвагене–Жуке”. И увидеть, как друзья обалдевают от зависти!..

Зато, когда пришло время, лет в 16, Матильда выказала полную индифферентность к протеканию своей будущей жизни.

– Но, в конце концов, что ты любишь? – спросил ее знаменитый дед (которому в то время уже было за семьдесят). О том, чтобы Матильда пошла по его стопам в науку не было речи.

– Да ничего не люблю. Книжки в постели люблю читать, ты же знаешь.

– И еще за завтраком, – сказала ничего не забывавшая мама.

– Может, тебе на филологический пойти?

Матильду мало интересовало то, чем занимаются на филологическом, но это все же был университет, а ничего ниже университета она для себя и не мыслила, поэтому сам факультет был в общем не важен.

Поступила она туда сразу, без подготовительных курсов, в чем, собственно, никто и не сомневался, потому что, скорее благодаря атмосфере, нежели сознательным усилиям, информации и самоуверенности у нее было предостаточно. Впрочем, академические связи родственников действовали как своеобразный блат.

В восемнадцать лет вызывающе требовательная к чистоте, она носила белые штаны, длинные распущенные волосы и читала длинные скучные английские и французские романы. И не испытав еще роковой любви, считала мужчин потерянными для нее созданиями. В восемнадцать лет она была почти стара, и потом лишь с большим трудом и насилием над собой ей удалось помолодеть. Зная очень много, она ничего не испытала и не имела желания испытывать. В это время она уже год отучилась в МГУ, знала, что такое верхненемецкий умлаут и как спрягается глагол facio – и заскучала.

 

На кухне большего серого дома сидели две женщины. Средняя полоса России, непроизводительный труд и многообогащающий непримиримый поединок со временем оставили на их бледных лицах выражение озабоченности и усердия. На обеих были платья, в равной степени архаичные и элегантные: на одной синее, на другой красное. У обеих были короткие волосы и прически под них.

Говорили они о своих детях.

– Мы постоянно с ней ссоримся, – сказала та, что сидела ближе к плите. – Я боюсь, что это кончится чем-нибудь ужасным. Я не знаю, в чем дело? Она слишком погружена в себя. Все вокруг она воспринимает негативно. Как я ее такую воспитала? Она ни к чему не привязана. Нет, она просто бесчувственна! Я удивляюсь, что могло ее так охладить? Не то леность, не то гордость. Какая-то сатанинская гордость! Может быть, я так ее разбаловала? Ты помнишь, как мы тогда жили? Гнилая картошка нам казалась деликатесом. А у нее могло сложиться впечатление, что люди только и делают, что встречаются, дарят подарки и садятся пить чай...

– Да, ребенок – это вечные проблемы, – сказала вторая. – У моего Мишки, хоть все нормально, тьфу-тьфу, пока, но и то я предчувствую, что скоро начнутся такие закидоны и концерты, только держись! И ведь не глупый, в МИСиС свой поступил. А уж надо думать о дипломе. У него бывают периоды, когда он вдруг перестает учиться. А я голову ломаю, все из рук валится. В свои дела он меня не посвящает. Как теперь я могу ему помочь? А если любовь пойдет? Найдет Бог знает кого, а я терпи? Упрется! Квартиру надо будет искать, а где я ее найду? Хоть бы дотянул до диплома. Устроился бы, написал диссертацию, женился. Но я уж на это и не надеюсь. Вон у Маришки сына в армию хотят забрать. Помнишь, как мы тряслись, когда они поступали? А чего я за Мишку тряслась? Разве он меньше меня хотел поступить? С седьмого класса без всякой палки один готовился! Я ему учителей наняла, сама с ним все штудировала. Если бы он не поступил, я уж не знаю, кто тогда должен был поступить?

– Да, – ответила ее визави, не слушая.

– А у нее никого нет?

– Нет, нет у нее никого! Как я хотела, чтобы она поступила. Думала – больше не будет проблем. А все как было, так и осталось. Она же способная, я знаю! Языки с ней учила. У нее к ним талант, честное слово... Но она же не может, как все. То так ей надо, то этак. То надо быть чистюлей, то ходить в обносках, то говорить правду... То это недостаточно хорошо для нее, то еще чего-нибудь. Прочтет что-нибудь и уже готова на стену лезть: а вот там так написано – а вы почему не такие?!

– Не волнуйся, это самоутверждение.

– Да, наверное. Но что получится? Да что я говорю?! Появился тут один. Она его в дом не приводит, и я не знаю, что у нее с ним. Я молюсь, чтобы ничего серьезного. Пижон какой-то: с шарфом – а-ля Маленький Принц. Она с ним училась, он был в нее, вроде, влюблен. Я здесь их во дворе встретила. Она говорит, он якобы теперь поэт. Но она соврет – не дорого возьмет. Или вообразит. Какие сейчас поэты? Может быть, он слесарь.

– А что: слесарь-поэт!

– Да кому он нужен?

– Да, – сказала другая, неопределенно улыбаясь.

– Лучше бы уж просто слесарь.

Когда подруги прощались в прихожей, в двери загремел ключ. Вошла дочь: зеленые глаза, брюнетка с легкой рыжиной, волосы немного вьются, среднего роста, худая, но и не палка, как бывает в этом возрасте. Как каждый прежде незнакомый человек – (внешне) совершенное инкогнито. Симпатию может вызывать, может не вызывать, смотря по настроению.

– Здравствуй, Рита.

– Здравствуйте, Марья Сергеевна.

– А я тут у вас в гостях засиделась. Как твои дела?

– Прекрасно.

– Ну, я очень рада. Мама тут рассказывала всякое... не про тебя, не про тебя! Ты уж ее не мучь...

Tags: Беллетристика, Матильда
Subscribe

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Рычаг

    …Не спрашивайте, как я попал сюда. Здесь есть комната с рычагом в стене. Я сперва думал: может, свет включается или дверь какая-нибудь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments