Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Картина с выставки - 6 (1)

6.

 

Через три дня Галя опять сидела у художника. Надо было все это утрамбовать, что-то еще выяснить. Он очень обрадовался ее просьбе о встрече.

– Я бы хотел пригласить вас в ресторан... – сказал он по телефону, торжественно, в тоже время чуть конфузясь.

– Зачем?

– Зачем? Ну, так принято. Это было бы приятно, нет? Ну, и разнообразие все же...

– Мне кажется, это лишнее.

– Не надо отказываться от лишнего... Увы, сейчас это не по карману. Но – в грядущем, грядущем!.. – Удивительный оптимизм для немолодого человека. Она не знала, что думать... Впрочем, теперь ей это было все равно, настроение было из паршивых.

В комнате было чисто, довольно прибрано. Ее уже ждала бутылка конька, но она опять отказалась.

– А я вот балуюсь, как отец Карамазов, – засмеялся он. Заготовленная фраза – решила Галя. Она – сама знала – была аналитична и стервозна, как многие женщины. Впрочем, ее умиляли наивные попытки произвести эффект. А он только этим и занимался: старался произвести эффект.

К чаю на этот раз были шоколадные конфеты.

– Что вы какая-то понурая? – спросил он. – Что-нибудь случилось?

– Устала немного. В транспорте полно народа. – На самом деле не знала, зачем приехала. Искусство начинало уходить на второй план. И возникало много посторонних мыслей – про жизнь, взаимоотношения людей, от которых прекрасное искусство и должно было спасти. Все ведь ради этого одного им и занимаются. Играют в карты, пьют водку.

– Да, живу я неудобно, сам мучаюсь. Тут надо жить автономно, не выходя за пределы района. У меня даже друзья поменялись, ха-ха-ха! Тут ведь всё есть. Ну, а эта искусственная суета – тьфу на нее. Тут спокойнее.

Он-то говорил про искусство, все мерил на него: легко ли творить, как часто удается видеться с друзьями-художниками… И сама Галя была актером в этой игре. Как он хорошо устроился! Могла бы она так? Но как плохо она сейчас играет – он может заметить. Надо взять себя в руки.

Он выждал образовавшуюся паузу. Для заполнения времени выпил стопку. О чем он думает?

– В молодости я любил дачи, – начал он неопределенно. – Там хорошо работалось. А жил в центре. И я любил центр. Я же там родился. И теперь люблю. Это не дача (кивнул на пространство за окном), но почти так же далеко и воздух свежий.

Мысль стала понятной, нашла завершение. Гале это понравилось.

– Не жалко было уезжать?

– Это что! Вот стены действительно жалко. Я расписывал их восемнадцать лет. И не закончил.

– Чем расписывали?

– Ну, это такой был как бы идеальный город. Проблема Леонардо да Винчи, ха-ха! Я тоже пробовал ее решить... Хоть не люблю Леонардо.

– Не любите Леонардо? Почему?

– Не люблю. Это кажется странным, да? Сухое, пустое совершенство. Он пишет людей, как математические формулы. Все в нем пропущено через мозг, умная машина, не знающая что такое вдохновение и экстаз. Гумилев сказал, что у него хмель. А у него математика и геометрия. И анатомия: эти скучные совершенные ангелы со сладкими женскими лицами в идеально статичных позах, эти манерно изогнутые пальчики, невероятная гармония цвета, одна только унылая гармония. А в живописи должна быть ошибка, диссонанс, гротеск. В Леонардо нет ничего неожиданного. Последующая французская академия будет штамповать такую живопись пачками. Весь Энгр таков, Жан Доминик. Внешний блеск, идеально гармоничная композиция, формальное совершенство, восторг от великолепно выполненной сложной технической задачи... Потрясающий рисунок – это по-настоящему живо, потому что наброски. У Дали, кстати, тоже неплохой рисунок. “Дама с горностаем” хороша. Я видел ее в  Кракове. Потому что неожиданен горностай. Не младенец Христос, не какие-то знаки власти или богатства, просто постно сложенные руки, показать мастерство. Горностай – излишество. И это интересно. Микеланджело умел все, но как он искажал пропорции, утрировал части тела, помещал в невероятные ракурсы, совершенно негармоничные. Он был абсолютно раскрепощен и свободен. Экспрессивен, как Кокошка, например. Минуя барокко, академизм. И не масляный портрет, а роспись: это же совсем другая техника, другие краски, тон! Скупость и напряжение средневековья и ум ренессанса – вот, что замечательно. Дальше пошло все расслабленно, декоративно, слюняво... Нет, я предпочитаю дикость и ярость Микеланджело, с его культуристом-Христом, но зато это так выразительно! Даже многосторонность Рафаэля мне ближе.

– Фу, ваш Рафаэль! Он записал Пьеро делла Франческа в Ватикане.

– Да... м-м, что-то такое было (видно – плохо помнил). Но Рафаэль все же помощней будет... Но не будем спорить (увидев ее возмущенное движение), разве разговор об этике? Гений и злодейство, ха-ха-ха! Тоже интересная тема. Я же не говорю, что Микеланджело был образец человечности. И он тоже записал кого-то в Сикстинской капелле. Про него такие истории рассказывают, вы же знаете. Он был образец художника. Универсальный образец – только Бог, ха-ха-ха, не так ли?

– Может быть, но это грустно.

– Да нет! Мы же и теперь живем с его картинами. Вот что было в нем самое важное.

Потом, подумав, добавил:

– А с вами интересно поболтать.

Она покраснела.

– А что вы говорили про проект города? – сменила тему. Она догадывалась, что для женщины она, пожалуй, и вправду умна и эрудированна. Но ведь мужчины друг другу комплиментов не делают, значит, тут все же есть какое-то снисхождение. Вроде: подивитесь, какой зверь!

– Нет, не проект. Иллюзия города. Если б вы их видели! Стены то есть.

– А вы бы отломали, – пошутила Галя.

Он невесело усмехнулся и опять налил коньяка.

– Ладно, не Гойя, новые нарисую.

– А что это было, что такое – иллюзия города?

– Знаете, в ренессансной живописи это любили: имитировали пространство, объем, материал. Обманка, в общем. А в театрах такие декорации были – воображаемый город на заднике сцены. Дома, улицы, уходящие в перспективу. Я всегда мечтал жить в таком городе. Как Алиса – войти и остаться там навсегда, с любимыми людьми, которые никогда не умирают, чтобы не надо было никому доказывать, что ты человек, а не дрянцо под ногами, и что у тебя не случайно есть всякие фантазии, а не только фамилия, размер, номер телефона.

– Что же, у вас ничего не осталось от вашего города?

– Есть несколько фотографий.

Он отыскал фотографии на полке среди альбомов и протянул Гале.

– Так у вас же все было нарисовано!

Одна высокая стена была целиком записана панорамой какого-то города, по виду – средневекового. Качество фотографий было плохое, а качество работы, видимо, хорошее, потому что и правда создавалась иллюзия города, на площади которого ты стоишь. Прекрасные, как на картинах старых итальянских мастеров, от Фра Анжелико до Перуджино, выписанные во всех деталях дома вытянулись вдоль улиц, лучами отходящих от площади – со всеми своими возрожденческими аксессуарами и экспрессией: колонны, фронтоны, пилястры, руст, наличники. Перспектива вдруг, видно – намеренно, нарушалась, дома замысловато сливались и перепутывались. На улицах были люди, немногочисленные, застывшие в немом восторге полноценного бытия.

– Оказывается, вы хорошо разбираетесь в архитектуре! – восхитилась Галя.

– Нет, я хотел все по-другому. Это просто воображаемый город. Я хотел бы такой, где каждый дом был бы откровением, моментом счастья, чтобы он был не одним из многих, а одним-единственным не просто внешне, но так, чтобы для каждого человека мог заменить весь остальной мир. Так сказать, макрокосм в миниатюре.

– Я считаю, что это неосуществимая задача. Простите. Чего вам еще надо, это замечательный город!

– Был… Потом, на переднем плане я хотел изобразить фонтан. И несколько фигур, которые как бы выходят за пределы холста, ждут нас снаружи и приглашают. Все мое творчество в какой-то момент было вроде создания эскизов для решения этой задачи. Чтобы отличить от реального города за окном.

– Из вас бы вышел отличный театральный художник.

– Да, мне много раз предлагали, я даже что-то делал. Потом забросил. Это все же что-то воображаемое, литературное. А нас учили это презирать.

Кто учил?

Мэтры, французы. Литература в живописи – страшный грех.

– А где эти картины?

– Фанеры-то эти? Может, хранятся еще где-нибудь в театрах. И даже эскизы пропали.

– Жалко. Такую выставку я бы с удовольствием организовала. В этом есть что-то брейгелевское.

– Ха-ха-ха, именно, мне не хватает только лавров Брейгеля! Правильно, в его картинах можно жить. Я боялся, вы скажете – Эшеровское.

– Эшеровское тоже есть.

– Я не знал тогда никакого Эшера. К тому же я не занимаюсь живописными шарадами. Для меня это все было на самом деле. Вы верите?

– Да.

– Может быть, это смешно, но это так.

– Наверное, вы писали долго. Видно, что сперва совершенно реалистически, действительно иллюзия, потом уже гротеск, искажения.

– В то время любили эти штуки, я имею в виду в ренессансе или барокко. Был такой архитектор Борромини, он и дома строил с обратной перспективой...

– Как на иконе?

– Чушь это все про иконы! Богу не надо смотреть на нас сквозь икону, он и так нас отлично видит. Хоть я, к стыду, неверующий, ха-ха-ха!

Повисла небольшая пауза. Она испугалась, что он сейчас начнет говорить про религию. А он мог бы: ему, кажется, было все равно, про что говорить.

– Это все-таки мог бы быть феноменальный концепт. Если бы вы его закончили…

– Вы говорите с теперешней точки зрения. И по-теперешнему: "концепт"… Тогда это никому не было нужно. Знаете, после "Бубнового валета", кубофутуризма, всяких живописных архитектоник Малевича… Кроме, может быть, Инны. Я писал с ориентацией на нее. Она увлеклась этой идеей. Она тоже создала свой мир, театрик, и все время в него играла.

Она задумалась над его словами. Как много она не знает!

– У Гессе был рассказ, как заключенный рисует на стене камеры пейзаж с поездом, а потом садится в него и уезжает – на глазах тюремщика. Моя живопись и была тогда для меня этим поездом. Воображал, как я однажды уйду или уеду в свой город, ха-ха-ха!..

– А меня бы вы туда взяли? – улыбнулась Галя. И сама себе удивилась: то дистанция, а то вот такое отрицание всякой формальности, кокетство даже! Само ведь вырвалось, проклятое кокетство! Врожденная женская подлость!

А ему понравилось. Он засмеялся.

– А это еще поглядеть надо. Туда принимают не всех.

Промах, сама виновата. Чего рыпнулась? – и он указал ей место.

– Ну, и не нужно. У вас там, я смотрю, не весело: принять, не принять, а вот этот не достоин. Во всех утопиях полно шпионов и цензоров, насколько я знаю, – решила она скрыть свой внезапный промах, а по виду поддержать этот веселый мнимоинтеллектуальный треп и уколоть в ответ.

– Не знаю, как в утопиях, – с некоторой досадой сказал он. – Я неправильно выразился. Туда вообще не принимают. Туда находят дорогу сами, кому это нужно... Ну, да это так – абстракция. Ах, что мы о ерунде говорим, ха-ха-ха!

– Значит, этот город не был для вас основным?

– Не знаю, может быть, подсознательно. В меру того литературного духа, который во мне жил. Ну, и нерешенности каких-то проблем. Когда их стало меньше, я увлекся другим. Программа очень сужает. Всегда попадается что-то внепрограммное, хотя и любимое. Меня увлекли чисто живописные задачи, город отъехал на периферию, а потом совсем кончился.

– А теперь не хочется к нему вернуться?

– Когда я сам на периферии? Ха-ха-ха! Иногда хочется.

– А как ваши друзья-художники относились к нему?

– Художники! Девять десятых художников, будет вам известно, пьяницы и люди малоинтеллектуальные, привыкшие к легким деньгам. Если у них и был сперва какой-то талант, то потом они быстро его пропили и затиражировали. Пустые люди, хоть и десять раз члены СХ. Ну, приходили, цокали языками. Наверное, думали, что у меня червяки в голове. У меня свои, у них свои. Один раз мэтр пришел из правления, с орденами, он еще у Репина учился. Ему понравилось. Это нравилось больше гостям, чем художникам. Из-за них, может быть, я и похерил. Они холсты малюют, деньги зарабатывают, а я – стены продавать буду?.. Ну, и к лучшему. Всего не успеешь.

(продолж. след.)
Tags: Картина с выставки, беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments