Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Картина с выставки - 7 (2)



Дома ее уже ждала мать, давно вернувшаяся с работы.

– Я не пойму, чем ты теперь занимаешься? – с неистребимым родительским правом показала она досаду в голосе.

– Ты же знаешь.

– Звонит куча народа, я не знаю, где ты и когда придешь. Честное слово, мне хватает Антона с его идиотизмом!

– Кстати, как он?

– Не знаю, в субботу я поеду к нему. Ты тоже могла бы съездить.

– Да, может быть.

– Что такое “может быть”? Он твой брат.

– И единственный! Знаю. Что вы все – Антон, Антон!

– У него не все в порядке, ты же знаешь.

– А у других все отлично?

– Ты черствая.

– Просто я уже не девочка – еще и об Антоне думать.

– Ты так занята? Я звонила Татьяне Яковлевне. Она говорит, ты у нее давно не была. Ты что-то задумала невероятное, да?

– Ерунда, тут более интересная история.

– Какая? Все из-за этой, м-м, художницы?

– Странно, я никогда не обращала внимание, как ты это произносишь. То есть, я приписывала это другому.

– Что приписывала?

– Твое презрение.

– Не говори ерунды!

– Но теперь мне понятно.

– Что понятно?

– У нас же были ее картины.

– Ну, и что?

– Как?! Ты же никогда не говорила мне. Почему?

– Я думала, ты знаешь. Иначе, зачем ты все затеяла?

– Что я знаю? Куда они делись?

– Зачем тебе это? Тебе Татьяна Яковлевна наговорила?

– У меня лучшие источники.

– Замолчи, дура! Господи, почему у меня такие дети! Какие-то источники, что это такое? Нет, ты мне отвечай сейчас же!

– Отвечу. Но почему ты кричишь?

– Потому что ты выводишь меня из себя! Уже не первый раз. Со своим безумием, своей этой манией!

– Какой манией?

– Неужели это должно было случиться?!

– Что? Что ты хочешь сказать?

– Я познакомила тебя со своей ближайшей подругой...

– Что значит познакомила? Я ее тысячу лет знаю, с самого детства.

– Ну, ладно. Но это моя подруга. Ты к ней пошла, увидела эти картины, которые, ты, кстати, и раньше видела.

– Да, некоторые из них были наши.

– Мы их ей подарили. Зачем она их показывала!..

– Я попросила.

– Ну, ладно, ну, увидела и увидела, и что?

– Я искала тему для диплома...

– И нашла так близко...

– А что тут плохого?

– Ничего. А от меня чего ты хочешь?

– Мне кажется, ты можешь рассказать больше, чем Татьяна Яковлевна.

– Что рассказать? Мне нечего рассказывать. И вообще, у меня голова болит, я собираюсь лечь спать. Пойди выпей чаю, он еще горячий. Пять раз подогревала, пока тебя ждала. Ты, кстати, обедала?

– Кстати, да...

Это была неправда, но Галя забыла об этом. Она долго думала над реакцией матери. Это ее немного смешило, словно игра в кошки-мышки. Она села разбирать слайды с работ И.П. Как все относительно! Теперь они казались ей просто хорошими ученическими работами, которые нередко делают одаренные подростки под присмотром талантливого преподавателя – более талантливого, чем ученики, – еще не скованные школой, еще не слишком натаскавшие глазомер. Да, чувство цвета, композиция... Все это смотрится, но все это одно и тоже, как на тысяче других картин, где есть нервы, но еще нет души, то есть, собственно, своей жизни в живописи.

Тихо в комнату вошла мать.

– Сидишь? Мне не спится. Да и рано.

– Рановато. Я даже удивилась.

– Ты думаешь, я хочу уйти от разговора?

– Какого разговора?

– Ладно, не будем играть в прятки. Что ты хотела спросить?

– Ты ведь знала ее, Покровскую?

– Ну, чуть-чуть.

– Она же бывала у нас.

– Да, отец ее приводил.

– Отец? У вас, кажется, была одна компания.

– Кто тебе сказал? Ты разговаривала с ним?

– Да.

– И он тебе рассказал?

– Ага.

– Боже, зачем? Зачем ты к нему пристала?

– Я не приставала. Тут не только он.

– ?

– Еще один человек.

– Тоже ее друг?

– Да.

– Ну, ты провела целое расследование, поздравляю! А от меня чего тебе надо?

– Ничего особенного. Просто, что ты о ней думаешь?

– Я не искусствовед и не художник. Какая тебе разница?

– Я же не говорю – знаешь, я говорю – думаешь. В живописи все относительно (опять про это). Во всяком случае, в моем понимании. Отец предположил, что я занялась ею из сентиментальных воспоминаний. А я о ней и не помнила совсем. Важен момент узнавания... Что такое шедевр – может быть, это и есть то, что узнаешь, как будто бы всегда это знала или когда-то видела. Что-то удовлетворяющее внутренним законам, твоим любимым образам. И у меня был момент узнавания. Но отчего? Оттого ли, что вы говорили о ней, оттого ли, что я с детства любила ее? Или ее картины? Что Татьяна Яковлевна хвалила? Не знаю.

– Мы о ней не говорили. Уже давным-давно.

– Не важно. Но ведь ты думала о ней? Например, что она талантлива?

– Когда-то думала. А почему нет? Это приятно, когда твои друзья талантливы. Значит, и ты тоже не хухры-мухры. Потом, все говорили. В общем, меня это не очень волновало. Лучше бы она была бездарна. Впрочем, и это бы ничего не изменило.

– Не изменило что?

– Ладно, ничего.

– Мама, может, тебе это неприятно?

– Ну, не особенно...

– Я, в общем, и так кое-что знаю. Поэтому...

– Что ты знаешь? Что “кое-что”?

– Ну, в общих чертах, это можно назвать все.

– Ерунда, ничего ты не знаешь! Откуда тебе знать, он тебе набрехал? Верь ему больше. Да и какой смысл ему откровенничать – ему же хуже.

– Пусть так. Но у тебя же есть мнение о ней.

– Это никого не волнует. К тому же прошло столько лет.

– Я уже слышала эту ссылку на годы, неоднократно. По-моему, это ничего не меняет. Годы, я думаю, только лучше что-то объясняют.

– Увы, это так, хотя тебе-то откуда знать?

– Мне кажется, ты ей ничего не простила.

– Ей? Да чего мне прощать! Она исчезла, я все забыла. Я вообще не хочу о ней говорить!

– Какие все-таки у меня родные! Ну, прямо партизаны. Куда не глянешь, тайны Удольфского замка, да и только!

– Перестань! В конце концов, у нас что, вечер взаимных откровенностей? Я еще не на смертном одре, чтобы исповедоваться.

– Даже так! Ты заставляешь подозревать что-то еще более ужасное.

– Перестань смеяться! Хотя тут только и остается, что смеяться. Все это выеденного яйца не стоит. Ты хочешь о ней что-то знать – спросила бы отца, он был знаком с ней гораздо короче.

– Я знаю.

– Ах, знаешь. Ну, что ж. Мне не хочется говорить, но раз ты так пристала...

– Не волнуйся, мама.

– Ничего, ничего, этим меня не испугаешь. Я скажу, что думаю о ней, и уж ты извини...

Она взяла сигарету и закурила, что делала крайне редко.

– Она придумала себя и играла в эту игру. И других заставляла играть. И кто соглашался, тому было хуже. Казалось, что завоевать ее – это завоевать вершину. Редкий образец женщины. Все понимает. Мягкая, чуткая, образованная. С ней можно было говорить о пустяках и о серьезном. Умеет слушать, смотрит в глаза. Демонстрирует любовь и симпатию с первого взгляда. Завоевывает или очаровывает человека при первой встрече. Голос у нее такой был, манера – все сразу таяли. Я это сотни раз наблюдала. Иногда капризничала, но это прощалось столь утонченной и неординарной натуре. А на самом деле ужасно была разговорчива, просто болтлива. Могла часами трепаться черте о чем, но главным образом о себе. Весела и зла одновременно, как бывают только женщины и некоторые отвратительные мужчины. Не бескорыстно весела, с издевкой. И была ужасно распущенна: могла отдаться мужику в первый же день ухаживания. Сама его выбрать и вынудить себя любить. Он, бедный, слезами обливается, не хочет, а она тащит его с собой в постель...

– Может быть, это клевета?

– Мне рассказывали очевидцы. А почему ты не веришь? Так тогда было принято, в той среде. Все друг с другом переспали – художники, их натурщицы. Поработали – и в постель. И снова за работу. Потом с серьезным видом о красивом рассуждают, тайнами творчества делятся, мудрят. Смотришь на них – никогда бы не поверила, какими они бывают, когда в одном месте чешется. Когда не чешется – прелестнейшие люди. Они и творили только, чтобы хоть иногда быть нормальными. Я их тогда всех и возненавидела. Лицемеры и паскудники... И твоя Инна тоже... Она талантливо поддерживала свой миф, где надо, мягко сталкивая с дороги конкурентов, то есть конкуренток – вот главный ее талант. Так талантливо, что он до сих пор живет.

– Мама, она умерла.

– Кто тебе сказал?

– Ее никто не видел много лет. Не в тюрьме же она сидит!

– Какие глупости! Да, все может быть, может, это и нехорошо... Но ты сама начала. Что ты думала, я буду петь дифирамбы? Раньше у нее была масса врагов, а сейчас одни друзья.

– Но не ты.

– Мы были дружны. Я даже ее любила. Ее все любили поначалу.

– Может быть, не ее вина, что вы поссорились?

– Понятно, не только ее. Но у нее и своих хватало. Она не могла долго выдерживать ни одной дружбы. Она вообще не умела терпеть. Поэтому изобретала все новые ситуации, положения, придумывая несуразные, но красивые объяснения, не замечая тех, кто был рядом и был этим задет. Ей это и в голову не приходило. Но ей и это прощали. Она же такая одна. Вся ее жизнь – это были броски от испуга к дерзости. У нее отца-то не было, мать – портниха. Ей надо было все самой искать, ничего ей не принесли на блюдечке, как тебе. Она металась по городам, в тайне все время, я думаю, ища себе мужа, как мечтает каждая женщина. К тому же она входила в такой возраст. Кстати, это и тебя касается.

– Мама!

– Ну, да: "мама, не надо"... Всегда ты так!

– Это ты всегда так! Кстати, когда у меня первый раз кто-то появился, у тебя случился сердечный приступ, ты вспомни! Неотложку вызывали!

– Для тебя это было слишком рано.

– Тебе, конечно, лучше знать.

– Конечно, лучше!

– Ладно, ты говорила об Инне.

– Да. Что я говорила? Ты меня заморочила своими вечными спорами!

– Успокойся. Ты говорила, что она, якобы, искала себе мужа.

– Правильно. И чем больше она расширяла зону поисков, тем меньше у нее было шансов. Потому что люди ее окружали все хуже и дряннее. Которые или ничего не хотели, или которые сами мечтали о няньке. А нянчиться надо было с ней, потому что повседневной рутиной, которой я угробила себя, она заниматься не хотела. И тут случился этот отъезжающий Марик. Они поженились, решили родить ребенка – там, но поругались, он уехал, она не стала рожать его здесь, одна – ну, и сделала аборт. Она тогда совсем что-то обнищала, даже устроилась уборщицей в школу. Она была в ненормальном состоянии, и сама была ненормальная. Со всеми в ссоре, из королев разжалованная в уборщицы. Да и детей, я думаю, она не хотела. И возраст. Вот сил у нее и не хватило. Говорят, она чего-то наглоталась. Может, врут. Увлеклась потом, вроде, религией… И исчезла. Как в воду.

– Религией? – переспросила Галя. – Почему?

– Не могла всего этого стерпеть.

– А ты смогла бы?

– Я – смогла бы! – сказала мать с вызовом. – Всякий за все платит.

– Но все же она была творческой личностью, и что-то ей можно поэтому простить...

– Творческой... Ну да. Она захотела быть ею, так же, как могла бы захотеть быть пожарным.

– Ну, наверное, не совсем так.

– Почти совсем.

– Случайный человек вряд ли поступил бы в Строгановку.

– Какую Строгановку! Кто тебе сказал? Это все легенды. Ей придумали липовый диплом, чтобы принять в Союз.

– Где же она училась?

– А ты не знаешь? Да ты ничего не знаешь! Она училась живописи у художника-экстрасенса, который с помощью живописи лечил ей головную боль. У него была теория, что головная боль – это не имеющая выхода духовная энергия, дурно распределяемая, которую надо направить на что-то положительное. И под гипнозом он внушал людям, что они художники. Действительно, у некоторых что-то получалось. У Инны например. У меня нет.

– У тебя?

– Конечно. Там мы с ней и познакомились. Я ведь тоже в юности страдала головной болью. Потом ее втянули в этот круг. Стала ходить по художникам, все ею восхищались, звали. Ну, и нас у нее на хвосте.

– Какое же у нее образование?

– Какое-то техническое. Ах, если б ты видела, какой замухрышкой она была! Застенчивая закомплексованная девочка, без всякого обаяния. Это потом все изменилось, она сама себя, прежде всего, изменила. Ей надо было казаться необычной и гениальной, это так льстило, пробуждало к ней интерес. Вот она и напридумала всего, приняла позу, выкидывала фортеля. Ведь у одаренного человека фортель – это норма. По фортелю судят о размере его таланта, ведь так, я не ошибаюсь? Причина меняется со следствием: если он так смел, значит, имеет право, значит, великий талант…

– Фамилию – тоже придумала?

– Фамилию? Нет, фамилия, кажется, настоящая, но – не знаю. Кстати, вспомнила, она потом в АХПУ поступила, в Абрамцево, но долго там не проучилась. На самом деле ей было лень учиться, не признавала штудий, долгих усилий. Получится – хорошо, не получится – бросит. А в промежутках живет, как мастер...

– Но ведь она действительно...

– Я не искусствовед. Это твоя специальность. Но я знаю, сколько в искусстве значит имя и реноме, разве не так? Рассмотреть и увидеть можно все, если создать нужную атмосферу.

– Ясно. Спасибо, мама.

– Прости, я предупреждала тебя. Да и с какой стати мне ее щадить?

– Ты ведь знала такого художника, ее друга, Станислава?

– Стасика? Ты его знаешь?

– Да.

– Откуда?

– Недавно познакомились.

– И... и что, ты была у него?

– Да, а что?

– И картины смотрела?

– Смотрела. Конечно, смотрела...

Вопрос был нелеп. Словно мать хотела сказать что-то другое, а что – Галя не догадывалась. И тут по Галиной спине прошел холодок: ей показалось, что мать покраснела, точнее, прошла какая-то тень по лицу. Что бы это могло быть?

– И что тут такого? – спросила она. – Они, кажется, приличные... (Это, конечно, как посмотреть…)

– Ничего, ровным счетом. Он знает, кто ты?

– Знает.

– И тоже много рассказывал…

– Ну, больше о себе.

– Ну, конечно, о ком же еще?

– Ты хорошо его знаешь?

– Так же, как и всех. Ни лучше, ни хуже…

– Ну и что он за человек?

– Что за человек? Эгоист, как и все. Но он еще хуже. Он жил всегда только для себя. Никогда не был женат. И, само собой, у него нет детей. Такой глупости, как обременить себя кем-нибудь, он никогда не сделает. Всю жизнь с мамой жил. И все играл в мальчика, так, наверное, и умрет мальчиком. Очень боялся старости.

– Исчерпывающе.

Мать развела руками.

– Ты, видно, хорошо его знала.

– Ну, мы были знакомы много лет. Ты ведь сама сказала, у нас была общая компания. Кстати, ее мать еще, кажется, жива. Вот и расспроси ее, если тебе так надо. Спроси, кстати, про ее образование, так, на всякий случай.

– А адрес?

– Адрес? Нет, это, извини, у кого-нибудь другого.


(продолж. след.)

Tags: Картина с выставки, беллетристика
Subscribe

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Рычаг

    …Не спрашивайте, как я попал сюда. Здесь есть комната с рычагом в стене. Я сперва думал: может, свет включается или дверь какая-нибудь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments