Картина с выставки - 8 (2)
Она пришла домой и села за пианино. Сперва получился Бетховен, потом вообще неизвестно что – все ближе к року. Такое было настроение. Она не хотела, не могла о чем-нибудь думать.
Своим неожиданным подходом к пианино, бешеными глазами она выдавала себя, но не могла ничего с собой поделать. А главное, что первый раз за несколько лет не ночевала дома.
– Где ты была? – спросила вошедшая мать, с сумками, не раздевшаяся. – Галя, что с тобой?
– Может у меня быть своя жизнь?!
– Это глупая фраза. Разве я не твоя жизнь? Разве прежняя жизнь была не твоя?
– Мама, может быть, ты поймешь, что я хочу сказать?
– Может быть, пойму. И кто он? Это Петя?
– Ну, какая разница?
– То есть как? Ты понимаешь, что говоришь? Твоя жизнь – хорошо, но что, вплоть до запрета на любую информацию? А если с тобой что случится, где тебя искать, куда звонить? Ты хочешь, чтобы я с ума сошла?! У меня никого нет, кроме тебя и Антона, ты знаешь...
– А если бы я сделала что-нибудь безумное?
– Что? Я ничего не пойму? Все, что ты делаешь – вполне безумно.
– Нет, хуже.
– Что хуже? Господи! Не убивай, говори сразу!
– Ты, конечно, понимаешь, что это мужчина.
– Да, конечно. Увы.
– Почему "увы"? Ты же недавно сама говорила, что мне уже пора.
Галя взяла несколько многозначительных аккордов.
– Не в этом смысле. Не то, что ты называешь "жить своей жизнью". Я говорила про семью. А от этого бывает только горе и черте какие последствия.
– А почему ты думаешь, что здесь не будет семьи?
– Как, уже? Это даже странно...
– Это тот случай, когда не странно.
– Что, он так хочет?
– Он был бы счастлив.
– Боже, кто он?
– Ты не догадываешься?
– Нет. Ты ни о ком не говорила. Кроме этого Пети.
– И художника… (Бум-бум-бум: еще несколько аккордов.)
– Художника?
– Да. (Бум-бум-бум.)
– Стасика, что ли?
– Ну вот, ты знаешь, где меня искать.
– Что это значит? Ты живешь у него? Бога ради, объясни мне все немедленно! И перестань играть!!!
– Мы хотим пожениться.
– С кем – с ним?!
– Да.
– О Боже!
– Я не пойму. Ну, да, он не молод. Но я забываю об этом. Я вижу его совсем по-другому. Он умный, веселый, очень талантливый. Он словно из другого времени. Такое обаяние...
– О мой Бог, за что!
– Я не пойму тебя. Ты боишься за меня? Не понравится, уйду. Все не так страшно.
– Ну, какой мерзавец, какой мерзавец, феноменально! Нет, честное слово, я его убью!
– Ты с ума сошла!
– Сошла, сошла! Это ты сошла с ума, дура малолетняя! Тебе любой прохвост мозги запудрит!
– Он не прохвост.
– Все мои дети сумасшедшие – за что?!
– Я не вижу в своих поступках такого безумия. Сниткина вышла за Достоевского, а у них было больше двадцати лет разницы.
– Черт с ней с разницей, черт с тем, что он тебе в отцы годится! Причем здесь это! Если бы только это. Хотя и это говорит о том, что ты дура!
– Тогда объясни мне, что еще?
– Он тебе не говорил?
– Что?
– Ну, мерзавец!
– Я, кажется... Мама!
– Да, да, доченька, дорогая. Да.
– Как ты могла?!
– Ты же сама сказала – обаятельный...
– Но я не верю!..
– Не верь. Я сама не верю.
– Нет, ты врешь, зачем?
– Зачем вру или зачем – что?
– Зачем не знаю что! Господи!
– А, вот и ты вышла из себя. То-то.
– Ты этого хотела? Ты этого добивалась, да?
– Нет.
– Скажи, зачем ты соврала, и так ужасно.
– Я не врала.
– Но... Как же он мог?..
– Вот-вот, подумай об этом! Интереснейшее животное – мужчина.
– Он тебя соблазнил?
– Скорее, я его.
– Ты!
– Ну, мне надо было отомстить. Я была в ярости, в отчаянии. Твой папаша сбежал, я думала, навсегда. А он мне всегда нравился, к тому же у нас – общее несчастье. Хотя он ее тогда сам бросил. Или она его – у них там все черте как было, с самого начала, никто не разберется. Просто, он вовремя случился. Впрочем, все было очень недолго.
– Почему?
– Да так. Это было безумие, я это поняла. Это было не для меня, такая жизнь: его друзья, грязные тряпки из-под кистей, много свободного времени, бесконечные разговоры ни о чем или об одном и том же. Я быстро разобралась и ушла. Еще до того, как вернулся отец.
– А он?..
– Отец? Нет, он даже ничего не знал. Может, и теперь не знает, но мне уже наплевать.
– Он тебя рисовал?
– Много раз. Чего ты смотришь? Да, по-всякому, и так, голую, то бишь, он же специалист по ню. Он тебе не показывал?
– Нет.
– Вовремя догадался, значит, гад, Бог надоумил. А, может, их и нет уже, этих картин.
– Как… он к тебе относился?
– Хорошо, даже очень. Но это трудно было бы назвать семьей. Я была для него самой любимой и доступной натурщицей, и он делал из меня то Мэрилин Монро, то Грету Гарбо, то какую-то Кики Монпарнасскую, черт ее знает, кто это, но до сих пор помню. Думаю, не я первая и последняя. Преимущество было в том, что мне не надо было платить. Наоборот, я сама приносила деньги. Я очень быстро поняла, что это как-то странно, он будто содержанец, а я богатая матрона, вроде тех, что содержали этого... Люсьена де кого-то – у Бальзака, у Бальзака! – ты, само собой, не читала... Я ему сказала, что он мерзавец, но он посмеялся, так вот, ха-ха-ха! и не обратил внимания. Ему это даже нравилось. Он все время во что-то играл, как мальчик, поэтому был так весел. Я ни разу не видела его в отчаянии или тоске. Он даже не напивался. Небось, он и теперь такой. А тебя он не пробовал рисовать?
Галя промолчала.
– И голой? Ну, конечно же! Очень, очень интересно. Нет, это просто очаровательно! – и мать вдруг зарыдала.
– Хорошо, хорошо, не надо, я не знала, я порву, обещаю тебе...
– Нет, может, он изменился, он старик, может, ты ему последний луч? Можно ли его лишать... Ха-ха-ха! Но какой же он негодяй, какие они все негодяи!
– Наверное, я виновата не меньше его.
– Ты? Да нет! Они же о любви ничего не знают, они же зовут этим совсем другое! Зачем ты ему нужна?
– Ты же сама сказала...
– Ах, замолчи! Это все глупости. Вдруг стало жалко старика. Да, представляю, как он в тебя втюрился! Поделом. А ты помучь его и брось, как он сам мучил. Вот так и сделай, это мой родительский наказ!
И она стала хохотать и рыдать одновременно. Это была истерика.
"Господи, я же могла быть его дочерью! – с нарастающим ужасом подумала Галя. – Нет, мы же совсем не похожи!" – Она даже хотела встать и посмотреть в зеркало, чтобы лишний раз удостовериться в этом. Галя испугалась, что мать может прочесть ее мысли, будто это было самое страшное. И в тоже время она хотела, чтобы мать категорически разубедила ее, что такое могло быть. Но матери уже не было в комнате.
Она лежала ночью без сна. Все, что она хотела понять: является ли она преступницей, запредельной дрянью или нет? Есть ли хоть одно оправдание, на которое она может опереться, доводы защиты в ее пользу? Что она совершила, можно ли с этим жить? Не ничтожна ли ее личность, которую она ценила довольно высоко?
Никогда в здравом уме она не могла бы представить это. Но что такое здравый ум по сравнению с любовью! С любовью? – может, с темной страстью, которая не знает запретов и смеется над условностями? Тут не было разницы в возрасте, тут были только она и он, мужчина и женщина. Два бессмертных начала, обреченных стремиться друг к другу, наслаждаться друг другом и пожирать друг друга, как на картине Дали. Не было больше разумной жизни с ее трюизмами, было что-то, что страшнее опьянения и сродни безумию. Это было чистое наслаждение и чистый эгоизм без обмана и притворства. И только это называлось счастьем и только ради этого стоило жить…
– Твоя мать? – спросил Станислав. – Да, конечно, я знал ее. Она обо мне рассказывает? Не очень злится? Она злая, я помню. Никому нечего не прощает. Трудно, наверное, с ней жить?
– Ты ведь знаешь.
– Что? А-а…
Он наклонил голову с небольшой лысиной. Гале первый раз показалось, что ему стыдно.
– Почему вы расстались?
– Ты понимаешь... Нет, ты, может, не видишь... Она же девочка. Ты не замечала? Она ненавидит готовить, убирать. Это такие жертвы. Это кажется ей недостойным ее. Я ее звал “ваше королевское величество”. Она, наверное, и сейчас такая. Конечно, работает, приходит усталая, тратит себя на недостойных. Никакого смирения, никогда. Она честно выполняет долг, да, – и горда этим. И все должны оценить. И не дай Бог что-то потребовать сверх того. Чего-то для себя, сверхположенное. У нее же есть своя жизнь! Не дай Бог туда сунуться: ни капли не перепадет. И ни копейки не переплатит. Она душевно скупа. Притом, очень одарена, гораздо выше среднего уровня. Я иногда терялся рядом с ней. Умница, деспот и эгоист, каких поискать! Ранима, самолюбива. Но не настолько герой, чтобы собой жертвовать. Чтобы по-настоящему любить... Поэтому стала инженером…
– Биологом.
– Да, биологом… Извини, что я это говорю.
– Ты, кажется, ошибаешься.
– Хорошо, если так. Тебе виднее.
– А Инна была другой?
– Инна жертвовала собой напропалую. В этом отличие творческого человека от нетворческого. Нетворческий – для себя, творческий – для всех. Никаких ограничений. Даже удивительно, как она была смела.
– Она же изменяла тебе.
– А я ей. И все равно, мы были предназначены друг для друга, идти рука об руку. Не получилось.
– Может, это иллюзия?
– Может. Первая половина жизни была освещена ею. Вторая – тобой.
– Спасибо.
Трогательно. Такие умеют любить. Всякая любовь для него – как исключение, сюрприз, может, чудо. И он будет это беречь. Не так, как раньше. Не так, как другие. Может быть, ей хотелось занять место Инны. Но с другим результатом.
Странно, она считала своих родителей самыми обычными людьми. Ну, не очень счастливыми, нервными, со своими закидонами, но вполне обычными. А у них было богатое прошлое, была любовь, было нечто, достойное быть скрытым. Неужели и она покажется когда-нибудь кому-нибудь обычным человеком? Но ведь она-то и есть обычный человек. И самое в ней необычное – это любовь к Станиславу. Или любовь к искусству, воплощенному в Станиславе и невоплощенному в ней самой? Но это неважно. Думать об этом казалось опасным.
(продолж. след.)