Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Картина с выставки - 8 (2)

Она пришла домой и села за пианино. Сперва получился Бетховен, потом вообще неизвестно что – все ближе к року. Такое было настроение. Она не хотела, не могла о чем-нибудь думать.

Своим неожиданным подходом к пианино, бешеными глазами она выдавала себя, но не могла ничего с собой поделать. А главное, что первый раз за несколько лет не ночевала дома.

– Где ты была? – спросила вошедшая мать, с сумками, не раздевшаяся. – Галя, что с тобой?

– Может у меня быть своя жизнь?!

– Это глупая фраза. Разве я не твоя жизнь? Разве прежняя жизнь была не твоя?

– Мама, может быть, ты поймешь, что я хочу сказать?

– Может быть, пойму. И кто он? Это Петя?

– Ну, какая разница?

– То есть как? Ты понимаешь, что говоришь? Твоя жизнь – хорошо, но что, вплоть до запрета на любую информацию? А если с тобой что случится, где тебя искать, куда звонить? Ты хочешь, чтобы я с ума сошла?! У меня никого нет, кроме тебя и Антона, ты знаешь...

– А если бы я сделала что-нибудь безумное?

– Что? Я ничего не пойму? Все, что ты делаешь – вполне безумно.

– Нет, хуже.

– Что хуже? Господи! Не убивай, говори сразу!

– Ты, конечно, понимаешь, что это мужчина.

– Да, конечно. Увы.

– Почему "увы"? Ты же недавно сама говорила, что мне уже пора.

Галя взяла несколько многозначительных аккордов.

– Не в этом смысле. Не то, что ты называешь "жить своей жизнью". Я говорила про семью. А от этого бывает только горе и черте какие последствия.

– А почему ты думаешь, что здесь не будет семьи?

– Как, уже? Это даже странно...

– Это тот случай, когда не странно.

– Что, он так хочет?

– Он был бы счастлив.

– Боже, кто он?

– Ты не догадываешься?

– Нет. Ты ни о ком не говорила. Кроме этого Пети.

– И художника… (Бум-бум-бум: еще несколько аккордов.)

– Художника?

– Да. (Бум-бум-бум.)

– Стасика, что ли?

– Ну вот, ты знаешь, где меня искать.

– Что это значит? Ты живешь у него? Бога ради, объясни мне все немедленно! И перестань играть!!!

– Мы хотим пожениться.

– С кем – с ним?!

– Да.

– О Боже!

– Я не пойму. Ну, да, он не молод. Но я забываю об этом. Я вижу его совсем по-другому. Он умный, веселый, очень талантливый. Он словно из другого времени. Такое обаяние...

– О мой Бог, за что!

– Я не пойму тебя. Ты боишься за меня? Не понравится, уйду. Все не так страшно.

– Ну, какой мерзавец, какой мерзавец, феноменально! Нет, честное слово, я его убью!

– Ты с ума сошла!

– Сошла, сошла! Это ты сошла с ума, дура малолетняя! Тебе любой прохвост мозги запудрит!

– Он не прохвост.

– Все мои дети сумасшедшие – за что?!

– Я не вижу в своих поступках такого безумия. Сниткина вышла за Достоевского, а у них было больше двадцати лет разницы.

– Черт с ней с разницей, черт с тем, что он тебе в отцы годится! Причем здесь это! Если бы только это. Хотя и это говорит о том, что ты дура!

– Тогда объясни мне, что еще?

– Он тебе не говорил?

– Что?

– Ну, мерзавец!

– Я, кажется... Мама!

– Да, да, доченька, дорогая. Да.

– Как ты могла?!

– Ты же сама сказала – обаятельный...

– Но я не верю!..

– Не верь. Я сама не верю.

– Нет, ты врешь, зачем?

– Зачем вру или зачем – что?

– Зачем не знаю что! Господи!

– А, вот и ты вышла из себя. То-то.

– Ты этого хотела? Ты этого добивалась, да?

– Нет.

– Скажи, зачем ты соврала, и так ужасно.

– Я не врала.

– Но... Как же он мог?..

– Вот-вот, подумай об этом! Интереснейшее животное – мужчина.

– Он тебя соблазнил?

– Скорее, я его.

– Ты!

– Ну, мне надо было отомстить. Я была в ярости, в отчаянии. Твой папаша сбежал, я думала, навсегда. А он мне всегда нравился, к тому же у нас – общее несчастье. Хотя он ее тогда сам бросил. Или она его – у них там все черте как было, с самого начала, никто не разберется. Просто, он вовремя случился. Впрочем, все было очень недолго.

– Почему?

– Да так. Это было безумие, я это поняла. Это было не для меня, такая жизнь: его друзья, грязные тряпки из-под кистей, много свободного времени, бесконечные разговоры ни о чем или об одном и том же. Я быстро разобралась и ушла. Еще до того, как вернулся отец.

– А он?..

– Отец? Нет, он даже ничего не знал. Может, и теперь не знает, но мне уже наплевать.

– Он тебя рисовал?

– Много раз. Чего ты смотришь? Да, по-всякому, и так, голую, то бишь, он же специалист по ню. Он тебе не показывал?

– Нет.

– Вовремя догадался, значит, гад, Бог надоумил. А, может, их и нет уже, этих картин.

– Как… он к тебе относился?

– Хорошо, даже очень. Но это трудно было бы назвать семьей. Я была для него самой любимой и доступной натурщицей, и он делал из меня то Мэрилин Монро, то Грету Гарбо, то какую-то Кики Монпарнасскую, черт ее знает, кто это, но до сих пор помню. Думаю, не я первая и последняя. Преимущество было в том, что мне не надо было платить. Наоборот, я сама приносила деньги. Я очень быстро поняла, что это как-то странно, он будто содержанец, а я богатая матрона, вроде тех, что содержали этого... Люсьена де кого-то – у Бальзака, у Бальзака! – ты, само собой, не читала... Я ему сказала, что он мерзавец, но он посмеялся, так вот, ха-ха-ха! и не обратил внимания. Ему это даже нравилось. Он все время во что-то играл, как мальчик, поэтому был так весел. Я ни разу не видела его в отчаянии или тоске. Он даже не напивался. Небось, он и теперь такой. А тебя он не пробовал рисовать?

Галя промолчала.

– И голой? Ну, конечно же! Очень, очень интересно. Нет, это просто очаровательно! – и мать вдруг зарыдала.

– Хорошо, хорошо, не надо, я не знала, я порву, обещаю тебе...

– Нет, может, он изменился, он старик, может, ты ему последний луч? Можно ли его лишать... Ха-ха-ха! Но какой же он негодяй, какие они все негодяи!

– Наверное, я виновата не меньше его.

– Ты? Да нет! Они же о любви ничего не знают, они же зовут этим совсем другое! Зачем ты ему нужна?

– Ты же сама сказала...

– Ах, замолчи! Это все глупости. Вдруг стало жалко старика. Да, представляю, как он в тебя втюрился! Поделом. А ты помучь его и брось, как он сам мучил. Вот так и сделай, это мой родительский наказ!

И она стала хохотать и рыдать одновременно. Это была истерика.

"Господи, я же могла быть его дочерью! – с нарастающим ужасом подумала Галя. – Нет, мы же совсем не похожи!" – Она даже хотела встать и посмотреть в зеркало, чтобы лишний раз удостовериться в этом. Галя испугалась, что мать может прочесть ее мысли, будто это было самое страшное. И в тоже время она хотела, чтобы мать категорически разубедила ее, что такое могло быть. Но матери уже не было в комнате.

 

Она лежала ночью без сна. Все, что она хотела понять: является ли она преступницей, запредельной дрянью или нет? Есть ли хоть одно оправдание, на которое она может опереться, доводы защиты в ее пользу? Что она совершила, можно ли с этим жить? Не ничтожна ли ее личность, которую она ценила довольно высоко?

Никогда в здравом уме она не могла бы представить это. Но что такое здравый ум по сравнению с любовью! С любовью? – может, с темной страстью, которая не знает запретов и смеется над условностями? Тут не было разницы в возрасте, тут были только она и он, мужчина и женщина. Два бессмертных начала, обреченных стремиться друг к другу, наслаждаться друг другом и пожирать друг друга, как на картине Дали. Не было больше разумной жизни с ее трюизмами, было что-то, что страшнее опьянения и сродни безумию. Это было чистое наслаждение и чистый эгоизм без обмана и притворства. И только это называлось счастьем и только ради этого стоило жить…

 

– Твоя мать? – спросил Станислав. – Да, конечно, я знал ее. Она обо мне рассказывает? Не очень злится? Она злая, я помню. Никому нечего не прощает. Трудно, наверное, с ней жить?

– Ты ведь знаешь.

– Что? А-а…

Он наклонил голову с небольшой лысиной. Гале первый раз показалось, что ему стыдно.

– Почему вы расстались?

– Ты понимаешь... Нет, ты, может, не видишь... Она же девочка. Ты не замечала? Она ненавидит готовить, убирать. Это такие жертвы. Это кажется ей недостойным ее. Я ее звал “ваше королевское величество”. Она, наверное, и сейчас такая. Конечно, работает, приходит усталая, тратит себя на недостойных. Никакого смирения, никогда. Она честно выполняет долг, да, – и горда этим. И все должны оценить. И не дай Бог что-то потребовать сверх того. Чего-то для себя, сверхположенное. У нее же есть своя жизнь! Не дай Бог туда сунуться: ни капли не перепадет. И ни копейки не переплатит. Она душевно скупа. Притом, очень одарена, гораздо выше среднего уровня. Я иногда терялся рядом с ней. Умница, деспот и эгоист, каких поискать! Ранима, самолюбива. Но не настолько герой, чтобы собой жертвовать. Чтобы по-настоящему любить... Поэтому стала инженером…

– Биологом.

– Да, биологом… Извини, что я это говорю.

– Ты, кажется, ошибаешься.

– Хорошо, если так. Тебе виднее.

– А Инна была другой?

– Инна жертвовала собой напропалую. В этом отличие творческого человека от нетворческого. Нетворческий – для себя, творческий – для всех. Никаких ограничений. Даже удивительно, как она была смела.

– Она же изменяла тебе.

– А я ей. И все равно, мы были предназначены друг для друга, идти рука об руку. Не получилось.

– Может, это иллюзия?

– Может. Первая половина жизни была освещена ею. Вторая – тобой.

– Спасибо.

Трогательно. Такие умеют любить. Всякая любовь для него – как исключение, сюрприз, может, чудо. И он будет это беречь. Не так, как раньше. Не так, как другие. Может быть, ей хотелось занять место Инны. Но с другим результатом.

Странно, она считала своих родителей самыми обычными людьми. Ну, не очень счастливыми, нервными, со своими закидонами, но вполне обычными. А у них было богатое прошлое, была любовь, было нечто, достойное быть скрытым. Неужели и она покажется когда-нибудь кому-нибудь обычным человеком? Но ведь она-то и есть обычный человек. И самое в ней необычное – это любовь к Станиславу. Или любовь к искусству, воплощенному в Станиславе и невоплощенному в ней самой? Но это неважно. Думать об этом казалось опасным.


(продолж. след.)

Subscribe

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Рычаг

    …Не спрашивайте, как я попал сюда. Здесь есть комната с рычагом в стене. Я сперва думал: может, свет включается или дверь какая-нибудь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments