Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Картина с выставки - 9

9.

 

Зал, выбранный для выставки, принадлежал детской студии, заведующая которой была знакомой Татьяны Яковлевны. Скрипучая сухая деревянная лестница вела на второй этаж старого домика в центре Москвы. От нее пахло ветхостью и безнадежностью. Не потребовалось никаких сложных согласований, как было раньше. Три дня до глубокой ночи Галя вешала картины, выписывала на планшете главную идею выставки и биографию. Биография была обычной, а идея казалась уже неясной. Проще всего было назвать то, что делала Покровская – мечтой о чем-то. О чем? – о потусторонней реальности, о том, чего нет, но лишь снится, что будет, когда мы умрем? Как ребенок, Покровская убегала в свои грезы, визуализируя их зрелым мастерством художника. Одни и те же образы кочевали из картины в картину, словно герои книги, как некие символические коды, разгадать которые уже никто не сможет. И от этого они становились более волшебными… Галя гордилась собой.

Первым посетителем выставки, задолго до назначенного часа открытия, когда тушь на планшете еще до конца не высохла, был ее отец. Он был аккуратно выбрит и одет, и походил на себя прежнего, только сильно постаревшего. Он молча обошел зал, иногда задерживаясь у той или другой картины.

– Ты молодец, – сказал он ей, прощаясь, – все хорошо…

На лежащую на видном месте тетрадь отзывов и пожеланий даже не взглянул, наверное, не заметил.

Потом появился Станислав, уже слегка навеселе, в пижонской светлой паре и с большим малиновым бантом на шее, словно это он сегодня именинник. Не хватало лишь берета. Он тоже бегло обошел зал, сделал несколько замечаний.

– А где же мой портрет? – вдруг спросил он. – Ну, из-за которого весь сыр-бор начался, ха-ха-ха!

– Я его не повесила. Мне показалось, он слишком яркий, выбивается из композиции.

– Затмевает, ты хочешь сказать? Шучу, ха-ха-ха! А я тебе сразу сказал, что мы плохо сочетаемся.

Тут он увидел тетрадь отзывов и размашисто оставил первый и пафосный отзыв, что мы, мол, присутствуем при запоздалом открытии нового имени, которое оставит заметный след в живописи, за что московские художники и благодарят устроителей.

Ревнивая заведующая тут же подошла и прочла. Не было видно, что он ее убедил.

Заведующая, маленькая сухопарая женщина, была начеку. Она то и дело подходила к Гале, словно к надежному громоотводу, и спрашивала: а это кто же? Почему он так выглядит? Это правда художник? Зачем вы их пригласили, вы не говорили, что будет столько народа…

– Это лишь на открытии, – оправдывалась Галя, сама напуганная количеством людей, слишком громко заявляющих о своем существовании, и тем, что все пространство скоро стало пропитано запахом пивной. Заведующая нервно ходила по залу, выискивая и подозревая скандал, что дойдет до районного комитета по культуре или даже до райкома партии… А там уже... все! – закроют!

Галя уже не могла ничего изменить. Не могла же она сказать седым бородатым мужчинам, в разных стадиях перехода от невинного веселья до полной зюзи, не пить на улице за углом портвейн! И на всякий случай предлагала всем чай. В этом море свободы Галя тонула и привычно искала глазами Станислава. А тот обнимался, целовался, хохотал и широко улыбался ей:

– Молодец, все просто замечательно! За-ме-ча-ательно!.. – И куда-то исчезал, чтобы прийти еще более веселым и невменяемым, так что от него просто ничего не осталось. Это она определила по степени безразличия к ее присутствию, не намеренного, конечно, а просто – ну, не до того было! Собрались рыцари живописи, старая гвардия, не видевшая друг друга несколько лет.

И все же ей пришлось подойти:

– Стас, там какой-то человек, похожий на бомжа, у входа валяется.

– Это не бомж, это великий художник Рыбин, – уверил ее Станислав.

– И что мне с ним делать?

– Ну, посади на что-нибудь или положи.

– На что я его положу? Ты понимаешь, что говоришь?

– Что ты ко мне пристала?! Есть тут какая-нибудь каптерка – туда и положи, да понежнее, история тебе не простит!

Но хуже всего была толстая баба в телогрейке, еще и подвязанной серым платком. Она ходила с полубезумным взглядом, ни с кем не говорила, даже с теми, кто с ней здоровался. Может, забрела прямо с улицы – в надежде выпить на халяву?

– Кто это? – спросила Галя на всякий случай.

– Твоя героиня, – с загадочной усмешкой ответил Станислав.

– Что ты хочешь сказать?

– Инка Покровская, восставшая из мертвых! Как-то узнала, не приложу ума как! Говорят, долго жила в монастыре. Как с того света. Ты звал меня, Дон Жуан? – ха-ха-ха!.. Все тут просто обалдели!.. Ты подойди к ней, подойди!

– Нет!

– Пошли, я вас познакомлю.

– Не надо, Стас!

– Надо!

Ужас, это действительно была она! Несмотря на столько лет и на чудовищные руины на лице, морщины и складки – ее можно было узнать. Если не присматриваться, если она не стояла под ярким светом – в ней даже можно было увидеть какие-то остатки, если не красоты, то намеков, что она здесь была.

– Стасик, – говорила она, – я все выбросила, все-все! Покончила с этим, слава Богу!

– Шутишь?

– Какие шутки! Грустно мне. Думала, ничего не осталось – откуда здесь столько!

– Вот, ею собрано и систематизировано.

– Это что, твоя дочь?

Трудно сказать, насколько вопрос был задан без умысла? Галя покраснела. Пальцы судорожно впились в фотоаппарат, который висел на груди. Станислав молодцевато показал, как легко сносит удар.

– Да нет, это – твоя почитательница, Галя Д. Фамилия ничего тебе не говорит?

– Не помню я ничего, Стасик.

– Так прям и не помнишь! А у нее на твой счет целая теория, про образы всякие и метафизический смысл…

– Бог с тобой, Стасик, что ты, какая метафизика! Я писала как ученица, подражая этому, как его, Честнякову…

– Да и Филонову тоже, между нами, ха-ха-ха! Пользовалась, значит, шпаргалками. Да мы все ими пользуемся, ха-ха-ха!

– Не знаю, Стасик… Получилось, конечно, немного не так, ну, как смогла…

– Не наговаривай на себя.

– Я читала там у входа. Напридумывали вы про меня много. В какие-то мастера заделали, целую выставку организовали!

– Вот – ее благодари.

– Да за что же благодарить? Будь моя воля, я бы опять это со стен и в печку!

– Зачем?

– От лукавого это все. Тешите сатану.

– Ты прям как Савонарола. Сожжение сует, ха-ха-ха!

– А ты все смеешься. Все думаешь – искусство приближает к истине?

– Не знаю. Может быть, помогает не умереть от истины, как говорил Ницше. (И он комически заулыбался.)

– Понахватался ты всяких слов. Хочешь девушкам нравиться, вроде нее… – Она кивнула на Галю. Слова были намеренно тяжелы и едки. Она хотела обижать, может быть, и пришла сюда за этим.

– Зачем ты так? Она хотела сделать доброе дело…

– Доброе дело. Что вы тут знаете про добрые дела? Я в монастыре за скотом ходила. Вот это хорошо. Мне расписывать предлагали, а я – нет-нет, велик соблазн, боюсь!

– Кто же тебя так испугал?

– Сама себя испугала. Сама себя и боюсь.

– Это я тебя боюсь, такая ты, мать, строгая стала, ха-ха-ха! Ну, уж пощади нас, художников, оставь нам хоть немного свободы, мы и так много терпим!..

– Чего вы терпите, перестань! Я-то уж знаю…

– Ну ладно, ладно, свиньи мы и мерзавцы, согласен. И накажет Аллах три вида людей: язычников, клятвопреступников и художников, ха-ха-ха!

– Опять смеешься. Хорошо тебе, вижу, жить.

– Ну, извини, может, я тебя чем обидел?

– Просто странно мне на тебя смотреть.

– Не нравлюсь?

– Совсем ты не изменился, все такой же балбес.

– Ха-ха-ха! Ты мне льстишь!..

– А я вот однажды тебя встретила, ты меня не узнал.

– Правда?

– Правда. Так изменилась?

– Да нет, не особенно. Ну, все мы меняемся, не молодеем, ха-ха-ха!

– Да знаю я, не бреши. Ты-то вон какой лихой казак… – И она почему-то посмотрела на Галю.

– А живешь-то ты где? – Это напоминало попытку сменить тему.

– Да опять здесь, у матери. Здоровье у меня, знаешь… По врачам хожу.

– А что такое у тебя со здоровьем?

– А-а! – она махнула рукой. – Не хочу я об этом.

– Может, снимешь нас, двух классиков! – засмеялся Станислав, пристраиваясь рядом с Покровской.

– Нет, ты что, ты что, не надо! – едва не закричала она. – Ладно, пойду я, посмотрела и ладно. Думала – хуже…

И, не обращая ни на кого внимания, вразвалочку устремилась к выходу, на ходу драпируясь платком.

– Да, вот ведь встреча… – пробормотал Станислав с внезапно потемневшим лицом. – Встретил на улице – и не узнал. Бывает же такое!

– Это правда она? – глупо спросила Галя. – Как она могла так измениться?!

– Посмотрим, какая ты будешь через тридцать лет! – вдруг грубо бросил Станислав и отошел к друзьям, обсуждать, надо думать, внезапное явление виновницы торжества.

– Даже не выпила с нами!

– Куды там, святая стала, нимб под платком прячет!..

– Я думал: померла давно.

– Все думали. Словно покойница с того света.

– Это она серьезно, или просто показуха?

– Боюсь, что серьезно.

– Серьезная показуха. Поразить хочет.

– Нет, болеет она, вроде…

Люди давно не смотрели картины, слонялись, беседовали, смеялись, вспоминали старых друзей и битвы, в которых им удалось уцелеть. Листали тетрадь отзывов и сами писали в нее что-то.

И тут она увидела Антона, которого сама пригласила. Весь в черном, с бледным лицом, полубольной. Как светлый луч.

– Ну, как? – спросила она. Она все еще была под впечатлением встречи и спрашивала чисто механически, даже, в общем, не про картины, а вот – что здесь столько всяких людей, некоторые, наверное, знамениты…

– Неплохие работы, – ответил Антон сухо. – У нее есть стиль, это редко бывает. Хотя, если честно, я думал, они как-то более значительны.

– Что значит: значительны? Больше размером?

– Нет. Трудно сказать.

– Не говори, я сама знаю. – Ей хотелось плакать.

 

– Она звонила мне, – сообщил Станислав через два дня. – Она серьезно больна. – Голос его был совсем другой, строгий и печальный.

– Что с ней?

– Она просила не говорить. Приглашает к себе. Тебя и меня. Наверное, ей недолго осталось. Пойдешь? Ты вроде хотела задать ей какие-то вопросы. То, что она тогда говорила – чушь полная, не верь ей. Только трудно ее теперь на эту тему разговорить, но можно попытаться…

Галя никогда не простила себе, что так и не пошла. Зачем судьбе нужно было "воскрешать" ее, приводить на выставку? Галя никогда не могла этого понять.


(продолж. след.)

Tags: Картина с выставки, беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments