Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Картина с выставки - 10 (предпоследняя)

10.

 

В тот пасмурный весенний день в кафе Галя встретилась с братом. Вообще, он Антон. В меньшей степени Атос – как его звали во дворе. Или Дятел, как звали его в школе в старших классах. Он выглядел совсем неважно, но это был теперь его постоянный вид. От него пахло давно не менявшимся бельем и табаком. Она знала, что это не самое страшное. Один Галин знакомый выразился о нем как-то так, будто хвастал ознакомленностью, и в тоже время высокомерно: “Он торчит на колесах”.

А Галя могла бы рассказать, как это начиналось – она ходила к нему тогда в дурдом.

Галя любила своего брата. Он был ей дорог, как никогда не была дорога ему она, но она, к сожалению, придавала этому тогда мало значения и глупо искала его дружбы.

Их семья долго жила в одной квартире с кучей соседей. До ее рождения и у них в семье, и с соседями все было дружно, потом пошло и поехало...

В младенчестве он отрекался от нее, не хотел иметь с ней ничего общего. Он не понимал, зачем она есть, и был в гневе на этот непостижимый и абсурдный факт. Квартиру он считал своей и себя в ней единственным ребенком. Ни в ком другом он не нуждался. К тому же с ней было много визгу, почти ноль внимания к нему и все к ней, мать истончилась, стала раздражительна, особенно к шалостям Антона, к свекрови, к отцу, и с ее лица не сходило озабоченное выражение. С ним больше не играли, а чтобы он не шумел – его не пускала в комнату, где спала малютка. Он слонялся по коридору, сидел часами на кухне с бабушкой, слушал нравоучения, валял дурака, выводя всех из себя, пока его не драли или не выгоняли на улицу. Он много гулял один, хоть ему было тогда года три, и не очень хотел возвращаться домой, где его ждало это непонятливое существо, захватившее всю любовь и внимание.

Из-за всех этих изменений и дискриминаций он, конечно, не мог полюбить новую родственницу. Ему даже не разрешили завести кошку: этого, кажется, он больше всего не мог ей простить.

Тем более странно, что Галя очень любила и интересовалась им все детство. Когда ей стукнуло лет пять или шесть, и она научилась слушать, он стал сажать ее на колени, читать детские книжки и “просвещать”. Внезапно в нем открылся этот дар или болезнь – воспитательства. И с тех пор Галя стала от него вообще без ума.

И все же тень отчуждения сохранилась на всю жизнь, словно она была подкидышем или двоюродной сестрой. Ее это очень огорчало: почему он так мало любит ее? Чем она виновата? Ведь не у всех такой великолепный брат, смелый и сильный, как герой из кино.

Поэтому Галя так часто стояла за него против родителей. Он, кажется, этого не замечал. Ее любовь его не интересовала. Чем старше он становился, тем был нацеленней на отпор, как стальной клинок.

Он бессознательно воспитывал Галю, как мальчика, и это ей нравилось. В отличие от родителей. Часто он сердился на нее, но как будто и боялся: тень их нервной мамы всегда стояла на страже ее интересов, он всегда это помнил. С ним Галя была как сахар. И он этого даже не ценил, как могли бы оценить другие, с кем она была упряма и своенравна, к тому же вести себя как мальчик ей ничего не стоило.

С родителями она стала занимать сторону, противоположную той, которую от нее ожидали. Ей думалось, что так она выглядит взрослее. У нее до сих пор осталась эта привычка. Она научилась казаться бессердечной и даже беспринципной. И еще бабушка, "бабка"… Она терпела Галю, без особой любви. Для бабки – он был любимцем, первенцем.

Дальше – хуже. Их семья переехала из их перенаселенного муравейника. С окраины на окраину. Он рос на этой окраине и становился все угрюмее. Он много стал тогда видеть и рассказывал ей, резко, запальчиво, создавая картину до невозможности грубую и страшную. Она его слушала, хотя стихийно противилась этому мрачному давлению. Слушала и не верила. И почти ничего не понимала.

Он ее все-таки немного ценил, это она видела. Наверное, потому, что ощущал нехватку друзей в новом месте. Она пыталась завоевать его, сделать его зависимым от нее.

Он не поддавался, хотя иногда пытался привлечь Галю на свою сторону в ссорах с родителями. Галя панически боялась матери, хоть и дерзила. Забывалась, наверное. Он шел на сближение, как бы неохотно, снисходя, а она наоборот – вдруг противилась, из гордости. Или хитрости. А затем первая бежала к нему по малейшей надобности.

А потом он перестал гулять. Стал вместо этого читать. И одновременно готовиться: он, естественно, хотел пройти по жизни мимо армии. Тогда она этого не знала, никто не говорил ей. Но если бы и сказал, внушенные непонятно кем взгляды столкнулись бы тут с правотой и обаянием старшего брата.

Ведь он еще и рисовал. Это рисование оказало, пожалуй, самое сильное влияние на нее. Не то, чтобы он был безумно талантлив, но его рисунки были все же самыми яркими и удивительными в нем. Все остальное она видела и у других. Даже в большей степени: дерзости, самоуверенности. Все его реакции были с задержкой, вполсилы, даже бунты. Словно он уже не верил в себя.

А он тогда бунтовал и злился, называл все бессмысленным, но Галя видела, что в глубине души он робеет. Домашний мальчик, он боялся отрицательного результата.

У него всегда были конфликты в школе. У нее же было все в порядке, и она ходила в школу с удовольствием. Ей было весело, и она не понимала, почему у него со всеми такие плохие отношения? Она читала те же книги, что и он, но не находила в них никаких причин для грусти. Она считала себя взрослой и самостоятельной и не очень хотела считаться с кем бы то ни было. Грозную "бабку" не ставила ни во что, из-под власти родителей тоже стала бочком выбираться, хитро, не оставляя следов маневра.

Иногда и он бывал необычно восторжен и весел – из-за каких-то пустяков, какого-нибудь рок-альбома, так что даже казался глуп. Тогда это могло легко показаться, ведь они не виделись по целым дням, все увеличивая дистанцию между собой. Она поняла многое в нем позже.

А потом его поступление в институт: это надо было видеть! Их родители (последний год, когда они жили вместе) были не косные ортодоксы и понимали, что для армии он мало подходящий кандидат. Они тоже не то чтобы “прямо от станка”, "говно лопатой не месили", как выразился подросток в одном советском фильме, и не добились всего “своим горбом”: бабки со обеих сторон положили жизнь, чтобы вытолкать их “в люди”. Поэтому к проблеме отнеслись с пониманием. Даже проявляли настырное участие в его делах, считая его избалованным и легкомысленным (что в нем, конечно, имелось с избытком), доводя дело до скандалов и даже до его ухода из дома.

Галя помнила, как он рыдал, когда получил по какому-то экзамену тройку. Был уверен – несправедливо. И это делало его шансы на поступление довольно призрачными. Он-таки не набрал балла.

Она помнит эти дни. Тогда казалось, что он сошел с ума. Пришел знакомый врач, потом выяснилось – психиатр: мать советовалась с ним. Антон с трудом слушал их (то была вводная, не конфиденциальная часть), ни на что не обращал внимания и скоро ушел. Никогда разница между ними не открывалась для нее с такой очевидностью. Ей ничего не грозило, и она не из-за чего еще не переживала с такой силой. Было впечатление, что он подписал себе смертный приговор. Это было преувеличением, но тогда она его как-то болезненно пожалела.

Это был первый год "интернациональной помощи" дальней азиатской стране. Но это никого не касалось: его друзья без проблем поступили в места более чем им соответствующие. Об этом и говорила мать. А на Галю даже напала какая-то атавистическая радость, что она женщина – а какой с них спрос! 

А потом был произведен дополнительный набор, и он прошел без своего балла, с хорошей оценкой по профилирующему предмету. Возможно, и родители не сидели без дела и тоже спрямляли, сколько возможно, пути. Он и так к моменту поступления покрылся какими-то нервическими нарывами, исчезнувшими только через несколько месяцев после курса лечения, а до того ходил, как прокаженный.

И для чего все эти муки! Для того, чтобы через три года он бросил институт, увлекшись совсем другими вещами!

За это время матери что-то стало очевидно, и к моменту ее поступления она изменила тактику. Одним словом, она без особых хлопот поступила туда, куда он даже и не думал соваться, хотя не обладала какими-то особыми способностями. Антон бросал на нее насмешливые взгляды: “Конечно, барышне карьера куда как нужнее. Куда нам, дуракам, чай пить...”

Галя неопределенно чувствовала сестринские обязанности, но не представляла, в чем они заключаются. В конце концов, они были почти взрослыми людьми, у которых жизненные пути неизбежно расходятся, хочешь ты этого или не хочешь. Тем удивительнее была смена настроений, которая произошла в ней в первый же год учебы. Повлиял ли вид ее соучеников, инфантильных удачников без собственных достоинств, с культивированным практическим умом и с планами, похожими на выстриженную садовником траву, но брат стал в ее глазах чуть ли не оскорбленным героем, неподдельно выше всей этой школярской мелюзги. И его друзья по институту были галактиками информации и веселья, куда как интересней галиных. В ней опять начался дрейф к былой неполноценности.

У брата уже прошла долгая романтическая влюбленность в одну свою сокурсницу. Он весь тогда физически исхворался и иссох, словно потерял ребенка. Но все в конце концов обошлось. Конечно, студенточка не оказалась такой дурочкой, чтобы связаться с братом.

Это могло стать моментом их обоюдного сближения, так сильны было в Гале отчасти зависть, отчасти сочувствие его переживаниям. Но в этот момент он как раз отошел от родственников, а потом бросил вуз.

Никогда еще он не был так замкнут и безразличен ко всем. Никогда он не был так нетерпим. Галя видела, что она для него теперь ничто, и ничем не могла ему помочь. Ведь она не могла стать той, кого он любил. Кем она была? – дурной копией, фикцией. Все то же самое, но какая разница!

Он ничем не дорожил. Ничто в существующем виде не привлекало его. Он закрылся в какую-то свою скорлупу и со скорбной улыбкой никого не пускал туда. Нет, Галя не думала, что так любят людей. А он про любовь говорил много.

И она не простила своему знакомому этих слов о нем. Несмотря ни на что, ее брат был странным и дорогим ей человеком. С каждым годом, что она жила самостоятельно, он становился нужнее ей, нужнее, во всяком случае, чем родители. Хотя именно он своим трагическим высокомерием подтолкнул ее тогда на тот идиотский роман.

Ей захотелось показать, какая она взрослая. Галя помнила его странную реакцию, когда стала встречаться со своим приятелем, хорошим знакомцем Антона. Галя с неожиданной для себя стремительностью бросилась в объятия того человека, который так много потом подорвал в ней. Что? Может быть, естественную веру в благополучие. Ей льстило его внимание, его страстность. Он был для нее очень значительной, очень редкой и дорогой вещью. Вместе со всеми своими друзьями, умными, талантливыми и ни на кого не похожими. Там жили укромно, не так просто было попасть туда. Для начала надо было признать себя способным на риск. Ибо, как подпольщики-бомбисты, они изобретали взрывные смеси. И речей там было много, как на митингах…

– Государство думает, что всех поймало, – вещал ее возлюбленный. – Одни ему подчиняются, другие ненавидят. И те и другие с ним связаны и от него зависят. Они играют с государством в игры, удобные и понятные ему. А мы в эти игры не играем. Мы играем в свои игры. Мы снимаем свое кино…

Он был тонок и начитан, в нем поражали веселый и ласковый нрав. Антон легко признал, что завидует его столь милой и недоступной им вместе с Руссо находчивости (утверждение в стиле брата).

И все-таки он не одобрил ее.

– Ты не предназначена для такой жизни.

– Если эта жизнь такая хорошая, и вы все такие хорошие!.. – отстреливалась Галя. – Почему и я не могу жить такой жизнью? Я такое говно?

– Успокойся!

– Или у тебя есть монополия – кого пускать в ваш автобус, кого нет?!

– Не говори глупости! Тебе понравился чувак – вот ты и думаешь, что тоже исповедуешь эти идеи.

– А ты считаешь меня идиоткой, не способной на свое решение? Тем более на свои идеи?  В этом ты похож на родителей.

– Бред, у меня с ними разные вкусы.

– А в этом схожие.

– Он им не пришелся? Интересно почему?

– Ни почему. Они в шоке. У их девочки – мужчина! Какой ужас! Просто деспоты и ханжи!

Диплом, работа, наука – вот о чем ей твердили родители, вот о чем ей надо думать! По существу, они были правы: блеск ее круга был из того разряда, что легко тускнеет. Музыка, путешествия, наркотики и болтовня. Это они называли свободой. И даже правда ее избранника быстро стала казаться сомнительной.

Брат бдительно стоял на страже, пресекая все ее попытки заторчать по-настоящему. Как она тяготилась этой его защитой, хотя теперь она понимает, что он просто спас ее. Предостерег, удержал, даже показал, чем может кончится, в том числе на собственном примере.

– Пусть я тут сдохну, но тебе сдохнуть не дам!

Он настоял, чтобы она взяла академ (потому что учебу она уже забросила) – и провела с ним зиму загородом, в доме бабки, в тот момент лежавшей в больнице, никому не сообщая, где она. В том числе и возлюбленному, ему прежде всего.

Зачем он это делал? Может, он любил ее, по-родственному, она предполагала такую любовь, не обременительную и эгоистичную. Но если его порыв и был эгоистическим, то на какой-то извращенный лад.

Бабка умерла, а Галя "спаслась".

Теперь ей стыдно за то время. Она была как сумасшедшая, валялась по полу, угрожала повеситься, кидалась на него с ножом, резала себе вены… И несколько раз убегала. А он находил и силком возвращал. Ночью они спали в одной постели – и он крепко держал ее исхудавшую кисть. "Если убежишь, я тебя свяжу", – спокойно предупредил он. Никакие истерики на него не действовали. Она не знала его таким, и не верила, что это он. Он казался ей тогда абсолютно безжалостным, настоящим чудовищем, которое она хотела убить. А если не удастся – то себя.

И все это еще надо было как-то скрывать от матери, приезжавшей каждую неделю с продуктами. Другим гостем была Рита, вдруг пожелавшая помочь Антону. Эта женщина, худая, страшная и обаятельная одновременно, – обладала характером сложным, но дико сильным, Галя ее видела всего несколько раз, но зато как!

За пару месяцев он сделал невозможное: морок прошел. Жизнь стала как прежде, в меру скучной, в меру черно-белой, но зато предсказуемой и "разумной". Летом она устроилась на работу, а сентябре восстановилась. В отличие от него. Он-то не собирался этого делать.  

Галя продолжила избегать встреч с возлюбленным, навсегда испугавшись тотальной безответственности, ненадежности той жизни.

С ним и с ними все кончилось чуть больше, чем за год. Странно, непонятно Гале до сих пор. Во всяком случае, начиналось очень ярко и так многообещающе. И могло бы быть навсегда. То есть ненадолго. Ибо надолго там ничего не бывает, в том числе и сама жизнь. Но, однако, она даже страдала, строила иллюзии, ища какие-то дела и в них успокаиваясь. Думала о нем, винила за что-то, пыталась понять, как Татьяна Онегина.

Нет, она любила его и потом, борясь с этой любовью, обманывая себя, запрещая думать о нем. Вспоминала и удивительные, никогда более не достигаемые вершины восторга… Ибо от глубин отчаяния Антон ее вовремя спас… Если забыть все это "спасение"…

Она поставила высокую стену между собой прежней и теперешней, ничего, что могло бы напомнить о том годе, не должно было через нее перескочить. Из предосторожности она расстреливала потенциальных лазутчиков на дальних подступах, в том числе и Антона.

– Ты просто не смогла достичь той свободы, которая требовалась, – объяснил ей Антон. – Я предупреждал тебя. Ты испугалась, как человек, который должен перепрыгнуть с крышу на крышу.

– Ты же сам меня "спасал"! – издевательски воскликнула она.

– Я спасал тебя не от того.

– А от чего?! Что у вас еще есть, расскажи, может, я не заметила?! Ах, да – свобода! Твою "свободу" я видела. Дойдете до того, что людей станете убивать! Знаешь, как мне хотелось тогда тебя убить?! Нет, не знаешь! И не надо…

– Ты говоришь глупости. Сводный человек никого не ненавидит и никому не делает вреда. "Ветвь апельсина смотрит в небо без грусти, горечи и гнева…"

– У вас оправдания на любой случай, как у иезуитов.

– Вместо любви ты пришла к ненависти, так часто бывает. Ты все еще не освободилась от своего страха.

В этом он снова был прав: она боялась, что не до конца вынырнула из болота, и трясина может засосать ее обратно. Поэтому подбирала изощренные оскорбления.

Теперь у него был новый непростой роман с той самой Ритой, что иногда приезжала "на дачу" помогать Антону. Галя вернулась в Москву, а Антон с барышней так и застряли там. На Риту тоже упала тень того года, а особенно проклятой "дачной" эпопеи. Она же "сторожила" Галю, когда Антон ненадолго отлучался в город. Как-то ей удавалось подавить в Гале всякое сопротивление – и этого Галя тоже не могла забыть. Впрочем, действовала она всегда только словами, развлекала и отвлекала беседами, даже прогулками.

Ее моральное, да и интеллектуальное превосходство подчинили Галю. Бессознательно она решила брать с нее пример. Но встречаться не хотела, чтобы снова не ощутить свою ничтожность…

Хуже всего то, что у Риты был ребенок, мальчик, совсем еще малыш. Тогда родители в порыве великодушия хотели как-то помочь. Однажды они приехали втроем, с отцом даже, с цветами и кучей детских шмоток. Брат казался смущенным: вдруг у него – и ребенок! Такая цепь на ногах.

Все выглядело вполне нормальным, ничуть не сумасшедшим, как боялась Галя, а особенно мама. Но этой видимости Галя не верила. Она вновь увидела такой быт, который ее потряс и напомнил о худших страницах собственной жизни. Она была готова ринуться помогать им, даже разделить ответственность за их жизнь. Но он ее не звал, как не звал, само собой, и маму. Ему хотелось ощущать себя сиротой. Ни от кого не зависеть, ни от кого ничего не иметь. Все – сам, все заслуги – свои. Мягко отклонял предложения приезжать в гости, то есть к себе домой.

Галя не понимала, чем они, брат, Рита и ребенок, питаются? Причем была эта Рита из приличной семьи. Значит, была истеричка и несчастная, согласная на любые варианты, даже на Антона... Ради чего? Антон уже побывал в дурдоме. Видимо, готовилась туда и она. И готовила ребенка.

Она знала, что брат не понимает произошедшей в ней перемены – и это, по существу, стало их разрывом.

…Брат за это время сильно похудел и побледнел, глаза красные, выпученные, в синих обводах. Он, видно, мало спал, мало ел и всячески истощал себя. Наверное, на нее. Галя думала: знает ли он, как он изменился? Хотя ему это, верно, все равно. А Гале, глядя на этого чужого и темного человека, хотелось забыть, что у нее есть брат. С которым она должна сидеть и вести бесполезный и мучительный разговор.

Она сообразила, что они не виделись год, если не считать короткой встречи на выставке. Вот до чего дошло! Зачем он пошел на эту встречу? Верно, ему самому нехорошо. Он страдает, это видно. Он, может быть, и не любит уже эту женщину, но не может уйти. И конца этому не видно. Нужен ли этот конец и что будет за ним? Во всяком случае, эти двое понимают друг друга. Их что-то сильно связывает. Брат никогда не рассказывал о ней ничего дурного, одно хорошее. И если бы с ней что-нибудь случилось, для него это было бы катастрофой. Но Гале было тяжело смотреть в эти печальные глаза, упрямые, но как будто бы все доподлинно знающие.

Гале кто-то сказал, что это союз не двух любящих друг друга, а двух ненавидящих все остальное. Живущих в этом мире, как изгои, добавляла Галя.

Она вспомнила, как он как-то стал объяснять ей ложь секса, а кончил тем, что сказал, что не мог бы заниматься сексом с женщиной, которая не считает Достоевского лучшим писателем всех времен и народов.

– Слава Богу, значит, инцест нам не грозит, – нашлась Галя. Высказывание было в стиле брата.

В своей жизни Галя встречала много странных людей и перестала обращать на это внимание. Все они были в меру неблагополучны, но как-то держались на плаву. Никто их не ставил к стенке. Но мать страшно волновалась за Антона. Он уже четыре года жил отдельно, по случайным углам. А они с матерью жили в той же большой квартире, лишь ставшей больше после ухода отца. И теперь, памятуя о наследственности, Галя могла предполагать любое. Она вспомнила отца: про тот призрак, что двадцать лет зовет и мучает материю. Чего еще ожидать! Брат, наверное, мог бы ответить ей, но он сам ничего не знает, не ведает наперед. Он говорит о высоком или раздражается, то есть напрасно тратит силы, как сказал бы циник. Иногда циники ужасны правы.

Сейчас он будет жаловаться на жизнь, но так, что получится, что из-за такой мелочи и возиться не стоит приличному человеку.


(Окончание следует)

Tags: Картина с выставки, беллетристика
Subscribe

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments