Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Картина с выставки - 11 (последняя - 1)

11.

 

Он позвонил ей вдруг и пригласил в кафе. Было ясно, что он не хотел появляться дома. Теперь они, оказывается, жили в квартире Риты, и их чопорная мама конечно бы туда без приглашения хозяев не поехала. А хозяева не спешили обзаводиться новыми родственниками. Это было черте что, не ясно, как так можно было жить: в чужой малогабаритной квартире, где приблудную собаку нельзя было бы скрыть, не то что человека, на непонятных основаниях там застрявшего. Все это он сообщил по телефону. Хотел ли он пожаловаться или таким образом исполнить свой долг, использовав Галю как передатчик?

Это был уже второй раз за два года, когда они встречались в кафе-моро­женом, что в высотном здании на Баррикадной. Здесь было, на его взгляд, удобнее: Антона это демократичное кафе, где сидеть можно было даже на подоконнике, раздражало меньше других. К тому же Галя любила мороженое. Он, конечно, сперва опаздывает, потом она замечает, как он идет через площадь, с сумкой на длинном ремне на боку, с капюшоном на голове, в равной степени обещающего под ним монаха и Дон Жуана в исполнении Высоцкого, держась как-то по-солдатски прямо, словно с привязанными руками, не медленно, в общем, преодолевая пространство. Потом он курит в предбаннике сигарету, еще одну, ничего не рассказывает, а просто говорит ни о чем. Зачем это ему нужно, Галя не знала. Но отчего-то испугалась, что нынешняя встреча последняя. Их тоже ничего не связывало, кроме старой привычки. Ведь с нею можно не церемониться и даже требовать понимания. Требовать того, чего никогда не потребуешь от других.

Он ответил бы на это высокопарно, что любит ее исключительной, ни на что не похожей любовью, и в этом было бы паясничанье. А, может быть, он сказал бы, как раньше, что: любит – не любит, а никогда не даст ей сорваться. Они никогда не говорили о прежнем.

Галя, наконец, предлагает войти в зал. Ему все равно, он не любит мороженое, ни зимой, ни летом.

– Хреновая погодка, а? – говорит он с удовлетворением и смотрит в окно, взмахивая лохматой головой, чтобы сдвинуть с глаз челку. У него отличные волосы, хотя давно не мытые. За окном спешили люди – скорее проскочить неуютное пространство, легко простреливаемое непогодой, не обращая внимания на двух бездельников, приятно проводящих время в кафе. Впрочем, и кафе это нельзя назвать, так, забегаловка, куда люди заскакивают съесть этот нехитрый продукт и выпить кофе по доступной цене. Больше здесь делать нечего. Она вспомнила про ресторан, в котором недавно была со Станиславом. А для их поколения простое кафе было роскошью. Отдых потерял форму – может быть, от этого дикие пьянки? Она не стала спрашивать об этом Антона: знала, он схватится и понесется на два часа.

– Весна, а холодно. И этого нас лишают... – Он произнес это с усмешкой, но словно лишь гримирующей абсолютную серьезность.

– Ты будто предполагаешь наличие неких высокопоставленных злодеев, сознательно портящих климат.

– Они все портят, почему же не климат?

Кто эти они, ей выяснять не хотелось, потому что не была уверена, приобретет ли дальнейшее форму шутки или психоза. Пошутить о них она была готова, но не более того. Все остальное было грустно и скучно. На нем была толстая куртка, неизвестно чья, но достаточно теплая, чтобы нормальный и здоровый человек мог не очень зависеть от воли их. Но он не был нормальным и здоровым человеком.

И курил и ел он поспешно, как делают мнительные люди.

– Если бы можно было уехать и все бросить! – Он обнял Галю за плечо, и она вздрогнула. Рука показалась хрупкой и холодной. Он подумал, наверное, что сделал это нежно, но было неловко и неудобно в их толстокожих одежках. Это было не любовное объятие, а какое-то товарищеское, неуклюжее, как иногда в порыве симпатии обнимают друг друга дети. Она подумала, что все-таки не знает его по-настоящему и не знает, что от него ждать. Особенно после той зимы. Но ей не хотелось об этом думать. Эта встреча становилась для нее тягостной.

– Я быстро мерзну теперь, – сказал он. – Жду лета, как заключенный воли. Эх, здорово было бы сейчас махнуть куда-нибудь, где солнце!

Ногти на руке, что лежала у нее на плече, были синие, а пальцы тощие и какие-то искривленные. Раньше она этого не замечала.

– Что же ты не едешь?

– Я? Мне теперь не до того.

– Ты говоришь, как самый занятый человек на свете.

– Я занятый. У меня семья. – Он сказал это с апломбом, долженствующим подразумевать самоиронию. – Ты летом куда собираешься?

– Не знаю.

– Как не знаю! О чем ты вообще думаешь!

– Ты просто живешь, если думаешь только об этом.

– Я пытаюсь просто жить. Самыми простыми вещами. И не считаю, что это стыдно.

Вряд ли он пришел лишь за тем, чтобы сказать, что ему холодно. Это было не в его привычках. И не для того, чтобы просто поболтать. А у Гали от жизни не накопилось эмоций, о которых она хотела бы с ним говорить, так что говорить ей было нечего. Все, что она делала для себя, она никогда не рассказывала ему, чтобы не разочароваться. Он обладал удивительной силой и убеждать и опустошать, когда сам всегда оставался абсолютно не потопляемым, чтобы ни происходило. Теперь она знала, что он гораздо сильнее ее, хотя, может, и сам не догадывается об этом.  

– Ну, и чем ты занимаешься? – спрашивает Галя с усилием над собой.

– Тем же. А у вас как?

– Мама волнуется. Ты редко звонишь.

– Я столько лет жил дома. Теперь все будет казаться редким. Она же тоже не звонит.

– Куда?

– Туда! – это было сказано с вызовом.

– Ты же понимаешь, ей неудобно.

– Чего неудобно?! Что я, как злодей что ли какой! Вот все разыгрывают комедию. И те, и вы.

Некоторое время они молчат.

– Что ты молчишь?

– Почему ты так делаешь? Почему ты не позвонишь и не поговоришь с ней нормально?

– Она не поймет.

– Она все поймет.

– И что же она поймет?

– Что ты живешь по-дурацки.

– Вот именно. Поэтому и не хочу звонить. Выслушивать ее охи, предложения жить дома...

– Да, в твоей комнате. Почему нет?

– Нет, спасибо, из этого ничего не выйдет. Это все только осложнит.

– Ну, если у нее сложный характер (она имела в виду его подругу)... что же можно сделать...

– У всех сложный характер. И нет положения, которое удовлетворило бы всех.

– Но его надо искать, идти на компромиссы.

– Ненавижу компромиссы! Жизнь одна – нельзя подлаживаться под чужую жизнь. Иначе рискуешь чужую жизнь и прожить.

– Но ты же взрослый человек!

– Да-да, это мне и в институте говорили. Знаешь, что они там мне говорили? Государство – это механизм. В нем не может быть лишних деталей, ни с кем и ни с чем не связанных, спокойно болтающихся в его недрах. Вам придется искать с чем-то соединение, за что-то цепляться, кому-то подходить.

– Совершенно верно.

– Совершенно неверно! Это значит, я должен иметь подходящую резьбу, диаметр...

– Да, увы. Каждый хотел бы летать, как птица. Но со времен, когда были дворяне, какие-нибудь бунтующие бароны, сидящие в своих замках, это уже невозможно.

– Это тебя в университете так выучили?

– Откуда этот снобизм? Это наука – если ты ее отрицаешь... ну, это просто глупо. Неужели ты считаешь себя умнее всех?

– Вовсе нет. Но есть и другая наука. Например, что человек – это личность, монада, предстоящая только Богу, что у него бессмертная душа, которая должна держаться не внешнего и относительного, а вечного и наилучшего.

– Ну, если бы было ясно, что есть наилучшее? И где это вечное? Ты так говоришь, как будто бы все это знают...

– А все знают... – перебил он.

– ...А все толкуют об этом по-своему. И все равно мы все живем в обществе, потому что больше ничего нет. А твое вечное... может быть, оно есть в монастыре. Но ты же не идешь туда. Ты хочешь построить себе какой-то островок здесь, среди нормальных людей, но не походить на них, не дружить с ними – и ты удивляешься, что они враждебны и не дают тебе ничего из того, чего бы ты хотел.

– Я не удивляюсь. Это раз. Второе, нормальный человек – это абстракция, фантом. Все принадлежат к определенному кругу, группе, достаточно замкнутой, со своими правилами и привычками. Эти круги не смешиваются, напротив, поддерживают различие.

– Например?

– Например, художники, артисты. Свой круг у физиков, военных. У рабочих свой круг. Тут важны профессия, образование, пристрастия.

– А у тебя какой круг?

– Не сомневайся, у меня тоже есть круг.

– Лишних людей?

– Это клише. И очень глупое.

– Но ты же не говоришь ничего.

– Кому, тебе? Уж ты-то должна знать его лучше всех…

– Я знаю! – с вызовом.

– Слушай, чего ты такая правильная стала? Ты так прямо и живешь, как все, по их норме, или притворяешься?

– Нет, конечно. Да я и не знаю, что это за норма. Ты вот придумал себе ее и против нее бунтуешь, а нормы-то никакой нет. Есть инстинкт – выживания, самосохранения. Чтобы не делать себе хуже. Может, он у тебя отсутствует, а у меня все же есть. Вот и все.

– Я видел твой инстинкт.

– Хочешь мне припомнить, как меня "спасал"? А не надо было меня спасать, никто тебя не просил! – выпалила она. – Вы все хотите руководить мной, как в детстве, но больше не выйдет! Живите своей жизнью, а я буду жить своей – и не позволю никому больше меня "спасать", вмешиваться, руководить!..

Он ничего не ответил.

– Прости… – пробормотала она.

– Все это скучно, – заметил он непонятно о чем.

– Что же делать. Не вижу, чем твоя жизнь такая веселая? Люди что-то забирают, но что-то и дают. Я от них учусь, узнаю. А ты живешь, как на необитаемом острове, ориентируясь, может быть, на хорошие, но книжные вещи. А книжные вещи – это не жизнь. Жизнь все-таки сложнее.

– И гаже.

– Ах ты чистюля! А ты попробуй вот так – и не запачкайся. Тогда говори! А то – над дракой, – это, кстати, очень просто.

– То-то просто, элементарно! Было бы просто, нас были бы миллионы.

– Хороших, чистых, не запятнавших рук?

– Слушай, ты что – чернорабочая, в дерьме копаешься?

– Нет.

– Нет. Ты просто нашла удобную для себя норку – и тебе неплохо, и все вроде не возражают.

Она хотела обидеться, но удержалась.

– Думай, как хочешь…

– Подожди... Занимаешься милыми пустяками, особенно никому не нужными, но терпимыми. Пишешь странички, получаешь деньги, растешь в глазах начальства.

– Это не пустяки!

– Пустяки, с точки зрения большинства человечества. Но уже признанные и как-то приспособленные. В общем, престижные. Но душа твоя, моя милая, я думаю – не там. Она хотела бы другого, выйти за рамки, узнать что-то новое, иметь в перспективе весь мир, а не кусочек, хоть и престижный. Но постепенно она начнет довольствоваться малым, станет под стать этому кусочку. Это называется профессионализмом. То есть, максимальное сокращение кругозора и перспективы жизни. Но как здесь тепло и удобно!

– А ты бы хотел, чтобы все было, как в средневековье. Каждый сам за себя, воюет за свое место под солнцем, всюду ждет опасности...

– Сейчас воюют за место в обществе.

– Но это безопаснее.

– И безнадежнее.

– А наука, а прогресс? Вряд ли все это было бы, если бы все молились и беседовали с Богом!

– Знаю, пенициллин, демократия. Замечательные вещи, но вряд ли они могут решить все проблемы. Скорее, отодвинуть их. Но не уничтожить совсем. И не понять.

– Какие проблемы?

– Какие проблемы? Смерть, любовь, одиночество. Отчаяние…

Воцарилась тишина. Они стали смотреть в разные стороны, словно им стало друг за друга стыдно. Один раз, всего один, она испытала отчаяние – и больше не хотела ни за что на сете! Но это были большие и серьезные слова, против которых трудно было что-нибудь возразить. Явные козырные тузы Антона. Но и право на их использование было не таким уж несомненным.

Сама она хорошо помнила лишь одну смерть – дяди-Германа, маминого брата.

– Ты говоришь очень убежденно, словно в твоей жизни было много смертей и любви.

– Смерть у меня будет только одна. Но кое-кто из моих знакомых заплатил тут по полной. А насчет любви – не надо выпивать все море, чтобы понять, что оно соленое. Я мог бы многое тут сказать, но, наверно, не теперь.

– А мне кажется, ты просто оправдываешь свое изгойство. У тебя не получается с людьми, они тебя не оценили, так им же хуже! Ты проживешь в своем монастырьке, высокомерно их презирая. А повернись иначе...

– Что "повернись иначе"?.. Да, одним людям жизнь дается легко, они с рождения знают, с какой стороны намазано масло. А другим нет. Ну и что? Может быть, они идиоты, может быть, их надо убивать?

– Не надо никого убивать! Но и сдаваться не надо, лапки кверху поднимать...

– А я и не сдаюсь, разве ты не видишь?! Это они сдались!

– Сдаешься! Это еще вопрос, самый сложный ли твой путь или самый простой? Ты ничего от себя не требуешь. Вернее, требуешь, но лишь то, что тебе приятно. Все остальное вызывает раздражение и отрицание.

– Это неправда!

– Правда! Даже образование не получил...

– Фи, что за ерунда!

– Тебе нечего сказать! – наступала она. Ей очень хотелось прижать его к стенке, этого непобедимого воина.

– Я мог бы многое сказать... Я живу с женщиной, у которой характер, у которой мама, у которой нет квартиры – тебе это все и не снилось! И еще ребенок…

– Ты сам все это выбрал.

– Да, и отвечаю за это... Один раз я совсем собрался уйти, когда это было еще возможно. Но она сказала – ты приручил меня, а мы в ответе за всех, кого приручили. И я остался. Да, я в ответе...

– Ты хочешь придумать себе мучение, зачем?

– А я не верю, что это так хорошо, когда очень легко. Я желаю совершенства, – он вдруг засмеялся, – поэтому не могу остановиться на полпути.

– Странное совершенство, никому не нужное. Ты просто губишь себя.

– Офелия гибла и пела...

– Что это, Блок?

– Фет, красавица моя. Я говорю, что ты сужаешь горизонт.

– Зато ты слишком расширяешь.

– Делаю, что могу.

(окончание следует... без шуток)
Tags: Картина с выставки, беллетристика
Subscribe

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Рычаг

    …Не спрашивайте, как я попал сюда. Здесь есть комната с рычагом в стене. Я сперва думал: может, свет включается или дверь какая-нибудь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments