Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Сердце поэта у ног пророка



13 лет мусульмане чтили мир – и все остальное время – войну. Ислам, что бы мусульмане теперь ни говорили, – это право на разбой, утвержденное самим Мухаммедом. Он развязал войну, он пролил первую кровь. Он первый совершил бандитский набег на торговый караван. Всё под знаменем ислама и мести язычникам, само собой. Он провозгласил для сомневающихся единоплеменников – что умерший за ислам попадет в рай, а живой не будет нести ответственности за кровь, так как его рукой управляет сам Аллах. Худшее из того, что придумали христианские епископы для крестоносцев – произносил сам пророк, зачинатель религии. В чем же винить последователей?

Война решала проблему бедности, а новая религия, отменившая старые племенные связи и законы и даже родственные чувства (ибо преступно любить и молиться за язычников, обреченных аду) – давала этой войне легитимность. Для арабов нововведением ислама, помимо единобожия, которое, конечно, было им известно как от христиан с иудеями, так и от собственных ханифов, – была, главным образом, концепция посмертной жизни с посмертным же воздаянием за грехи. Посмертная жизнь всюду плодит фанатиков, убийц и самоубийц, отдающих свою жизнь и волю в руки Бога и потому лишенных ответственности. То есть сбрасывающих самую большую ношу человека.

Пока Мухаммед был слаб – его учение походило на христианство. Когда стал силен – стало походить на учение большевиков. Его походы – типичные эксы, к тому же в священные месяцы, в которые арабам запрещена война. Его проповеди – оправдание зла и даже своей личной пользы – чистотой веры.

Хуже того: он пятнал себя бессудными подлыми казнями враждебных ему людей. Одной из жертв был столетний поэт Абу Афака, высмеивающий пророка и ниспосылаемые ему откровения. А надо помнить о сверхважной, почти священной роли поэта у арабов. Авторитет пророка серьезно страдал. "Кто разделается с негодяем ради меня?" – воскликнул Мухаммед, и желающие сразу нашлись. Следом он расправился с поэтессой Асму, осудившей убийство Абу Афака: "Кто избавит меня от дочери Марвана?" И когда дело было сделано, поощрил убийцу: "Ты помог Аллаху и посланнику его, Умайр!" Он подослал убийц к поэту Каабу ибн Ашрафу, для чего разрешил убийцам прикинуться врагами Мухаммеда. Они закололи поэта и бросили его сердце к ногам пророка.

Подобным образом он расправлялся и с враждебными шейхами, предвосхищая тактику Горного Старца, Хасан ибн Саббаха.



В принявшей его Медине (Ясрибе) – он объявил террор, сродни якобинскому. Сперва он убивал откровенных врагов, потом всех инакомыслящих или недостаточно лояльных. Так он истребил всех мужчин племени Бану Курайза, а женщин и детей отдал в рабство. Впрочем, формально он лишь поддержал "независимое" решение судьи.

Как все тираны – был женолюбив. У Мухаммеда было десять жен, девять одновременно. Три из них взяты исключительно за красоту, притом что одной (Айше) было всего десять лет. Это если не считать наложниц, тех "которыми овладела его десница".

Не все знают, что существует как бы два Корана: условно говоря, "для европейцев", когда мусульманам надо найти цитатку, указывающую на миролюбие и человечность ислама, – и для своих, для внутреннего употребления, согласно которому проливать кровь неверных – можно и нужно: "Не берите же из них друзей, пока не выселятся по пути Аллаха; если же они отвратятся, то схватывайте их и убивайте, где бы ни нашли их" (сура 4, Женщины, 89); "И убивайте их, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгнали вас: ведь соблазн – хуже, чем убиение!" (сура 2, Корова, 191). Соблазн – это отпасть от истинной религии из-за неверных, владеющих Меккой. Мне укажут, что неверные для Мухаммеда – это язычники, а не христиане. В общем, это так, однако есть в Коране и такое: "О вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями: они – друзья один другому. А если кто из вас берет их себе в друзья, тот и сам из них. Поистине, Аллах не ведет людей неправедных!" (сура 5, Трапеза, 51).

Самого себя он называл пророком того же Бога, который говорил с Моисеем и Иисусом, но только посланным для обращения арабов-язычников в монотеизм. Считая себя последним из великих пророков, глаголющим, соответственно, самую свежую и наиболее отредактированную волю Бога – Мухаммед думал, что создал наилучшую из религий, которой должны немедленно подчиниться не только язычники, но и евреи с христианами (яхуди и насара). И был сильно разочарован, когда последние проявили либо полный индифферентизм, либо враждебность, назвав ислам – ересью. С этого момента отношения с ними были безнадежно испорчены, а "кибла", сакральная ориентация верующего во время молитвы, перенесена с Иерусалима на Мекку, то есть на Каабу, "Запретную мечеть", в то время еще вместилище языческих богов.

Два "учения" Корана, хаотично разбросанные по корпусу книги, объясняются двумя этапами жизни Мухаммеда. Когда он жил в Мекке и был мелким торговцем и одиноким непризнанным проповедником, – его учение было веротерпимым и милосердным. Проповедь мира с иноверцами была необходимой и неизбежной для того, кто, не имея шанса победить, хотел остаться целым. Когда же он бежал в Ясриб, будущую Медину, и захватил там власть, создал вооруженные отряды и с тал нападать на торговые караваны, – учение наполнилось религиозной нетерпимостью, коварством и жестокостью. Мудрый Аллах посылал пророку именно те пророчества, которые соответствовали моменту и желанию самого пророка – а пророк транслировал их верующим, как последнее распоряжение (небесного) центра. Мухаммеда совершенно не заботило, что некоторые божественные речения неожиданно оказывались устаревшими (как с той же киблой) – и он заменял их новыми. Таких замен и противоречий в Коране больше двух сотен.

Лично для меня точку в этом учении поставила акция Мухаммеда, когда он состриг свои длинные волосы, почетный знак свободы всякого араба, отдав себя таким символическим жестом в рабство Богу, как бы отринув собственное "я" и личную волю, передоверившись, так сказать, высшей воле. Подобная манипуляция превращает человека в возбужденного фанатика, с головой, набитой фантастическим бредом, – в худшем случае, и в лицемера – в лучшем. Последний случай, слава Богу, наиболее распространен. Но наиболее распространен он все же в наше время и, скорее, в Европе. Исламский мир остался в значительной степени в своем религиозном бреду, с точки зрения которого ни собственная смерть мусульманина, ни убийство еврейских детей в Тулузе, скажем, не есть слишком большая цена для славы Аллаха.

Хотя дело, конечно, не в Коране и не в Мухаммеде как таковом. Еще сравнительно недавно добрые христиане легко проливали кровь своих отпавших от истинной веры оппонентов, а классические евреи эпохи пророков мечтали (в качестве избранного народа) "ограбить всех детей Востока". Все дело в религии, как это ни прискорбно.

Я могу видеть в религии великую идею, если понимать ее как тотальный идеализм, как неограниченный ничем, в том числе земными условиями, рывок к свободе. Концепция религии как коэффициента свободы, поставленного перед реальностью, на который реальность умножается – было именно тем, что когда-то привлекало меня в ней.

Однако конкретные учения давно приватизировали всякую свободу, в том числе и эту. И та религия, которая нам известна, учит применять к живой жизни застывшие правила совершенно других эпох. Она окружает человека ритуалом и долгом, не увеличивая, а разрушая его свободу. Она произвольно устанавливает якобы основы мира – и ставит рядом с ними человека, вкладывая в его руку меч, чтобы он защищал эти основы. Освободив человека от собственной воли, она освобождает его от ответственности, порождая в нем своеобразный фатализм. Она подчиняет поток живой жизни абстрактным "истинам", пришедшим якобы из священного источника, а на самом деле из воспаленного мозга очередного духовидца. Она дает человеку воображаемые костыли, помогающие ему утвердиться в зыбком мире, и за покушение на которые он готов порвать горло. Ибо это покушение на его душевный комфорт, его догмы, его физическую самоидентификацию. Он верит, что некая Сверхсила – на его стороне, и не ради себя, а ради нее – не пожалеет ничего!

Естественно, мне могут указать на марксистов всех мастей, нетерпимых фанатиков-атеистов, ничем не отличающихся от мучеников и палачей веры. Что мне ответить? Только то, что эти люди точно так же горели абстрактной "истиной", были одержимы догмой, которую хотели навязать всему миру. Социализм – это лишь идея. Так жить нельзя, так можно только совершенствоваться. (Шутка.)

Прежние марксисты – были именно верующими самого чистого разлива, хотя в систему их веры не входило личное бессмертие и потусторонний рай. Но эти догматы вовсе не являются обязательными для всякой религии. И изначальный иудаизм во многом похож на марксизм, если последний чуть-чуть перелицевать (избранный народ, скажем, заменить на избранный класс) и лишить "научной" риторики… (Блин, что я говорю, на чью мельницу я лью воду?!) В общем, понятно, что я хочу сказать, чтобы не зайти слишком далеко…

___________________

(Биографическую фактуру жизни пророка я заимствую из книги В.Ф. Пановой и Ю.Б. Вахтина "Жизнь Мухаммеда", М.: Политиздат, 1991.

Так же использую Коран в переводе Крачковского.)


Tags: ислам, религии
Subscribe

  • P.S. рассказа «Тихое место»

    Несколько дней назад я узнал, что умер и второй герой одного моего грустного рассказа. После смерти жены он продержался удивительно долго.…

  • Томилино, 35 лет спустя

    Наш дом, в котором мы жили в 83-84 гг. Он еще стоит, чему я несказанно удивлен. Как и тому, что я его нашел... Альбом:

  • Уцелевшие

    Можно сказать, что прежде мы не жили. Сперва долго готовились к жизни, потом ненавидели, «боролись», не делая попыток включиться в эту…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

  • P.S. рассказа «Тихое место»

    Несколько дней назад я узнал, что умер и второй герой одного моего грустного рассказа. После смерти жены он продержался удивительно долго.…

  • Томилино, 35 лет спустя

    Наш дом, в котором мы жили в 83-84 гг. Он еще стоит, чему я несказанно удивлен. Как и тому, что я его нашел... Альбом:

  • Уцелевшие

    Можно сказать, что прежде мы не жили. Сперва долго готовились к жизни, потом ненавидели, «боролись», не делая попыток включиться в эту…