Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Земля, окруженная морем - 2 (окончание)





***

Праздник кончился, а колокол по-прежнему звонит. Мы ушли за четыре километра, а все слышно. Это приятно в маленьком глухом месте: какой-то ориентир в пространстве, знак сообщества. Вообще приятный, очень человеческий звук.

Двенадцатикилометровая дорога на Секирную гору – скучна: все лес да лес, с редкими озерами по краям, на которые не хочется смотреть и у которых не хочется задерживаться, памятуя сколько километров впереди. И известные Филипповские садки, искусственные заводи для разведения рыбы, граничащие с морем, «посмотрели» не сходя с дороги. Но они и не особо интересны.

На южном склоне Секирной горы растет пахучий сосновый лес. С вершины горы прекрасный – на много километров – вид на остров. Страшная и печально знаменитая лестница, по которой сбрасывали-скатывали зеков, наличествует, но закрыта и заброшена. В местном храме-маяке ничего не менялось, судя по оконным переплетам, с дореволюционных времен. Одна женщина обслуживает и этот храм, и дом рядом с ним. Больше тут никого нет. Но много туристов и паломников. Одну группу во главе со священником мы встретили на обратном пути: человек тридцать набились, как сельди в банку, в кузов грузовика.

М.М. все время отстает, собирает в лесу ягоды. На шестом километре я не выдержал и пошел один. И пришел странно усталый: вот, что значит отвычка.

***

Еще недавно я не представлял, что можно ходить босиком по берегу Белого моря и ловить кайф. Причем днем я жутко продрог в свитере, в очередной раз рисуя Кремль. А в девять вечера брел почти голый по морю и полосатому песку отлива и даже зашел по мелкой воде на маленький остров, ставший к вечеру доступным. Немыслимо тихо. Нереально. Лишь достает активизировавшаяся мошкара. А так бы сидел вечно, пока не скроется солнце.



Камни похожи на черноморские, но очень мало ракушек. Поднял и стал вбивать колышек с указателем на лодочную станцию. Сразу пошел камень.

Бродя вдоль моря под кронами "танцующего леса" на закате и снимая – я понял, что сходство художника и фотографа в том, что оба должны увидеть объект и выстроить композицию, структуру кадра или холста. Но вот, что отличает в максимальной степени: искусство фотографа целиком заключается в моменте. Фотограф должен очутиться на месте с фотоаппаратом в тот самый миг, когда объект демонстрирует что-то красивое или странное, когда природа без посторонней помощи становится искусством. Может быть, на полминуты, когда достаточно нажать кнопку – и шедевр у тебя в кармане. Счастье фотографа скоротечно – и скоротечно поле его работы. А когда плохой фотоаппарат, то вообще мало что выходит.

***

Удивительно, но на Соловках есть свой "Ботанический сад". Помещается он на хуторе "Горка", где расположен "Дом Архимандрита", старинный двухэтажный дом из моренной лиственницы – с "фронтоном"-балконом на южном скате крыши. Архимандрит любил сидеть здесь и с балкона высоко стоящего дома смотреть на свой монастырь.

На "Горке" и вокруг нее – особый микроклимат: на 2-3 градуса выше, чем на всем острове, на котором в свою очередь теплее, чем на материке. Об этом писал Павел Флоренский. Вот и Варламов назвал свою повесть о Соловках: "Теплые острова в холодном море". Море, конечно, не Средиземное, и все же на острове теплее и зима наступает позже – именно за счет мелкого незамерзающего моря, прогретого прощальными поцелуями Гольфстрима. Поэтому в саду архимандрита собраны растения из широт вплоть до киевских: хладостойкие виды айвы, особенный сорт яблони, даурский чай. Далай-лама подарил саду "морщинистую розу" – род шиповника, но сразу и не отличишь. Растет тут туя, кустики крымского дуба, мак, крыжовник и барбарис.

В лесу, окружающем гору, словно тайга, обнаружил исполинский "Поклонный крест" с характерной «крышей». Это распространенный северный стиль, нашедший отражение у Билибина (который, кстати, был в Кеми). Крест, ветхий, как само язычество, с языческим же орнаментом и подозрительной грибной формой, "растет" из почти истлевшей домовины, погребального домика древних славян.

В заброшенной деревянной церкви "Александра Невского" я застыл перед остатками иконостаса. И когда повернулся, чтобы выйти, какая-то женщина, заглядывавшая в храмик через окно, истерически заорала:

– Ой, он живой!

Это стало недолгой сенсацией в пределах одной экскурсионной группы:

– Я была уверена, что это, ну, экспонат, муляж монаха!..

Вернувшись из сада – вновь мылись в бане, на этот раз у пожарных. Это тоже такой почти музейный образец русской бани, где помывочная и парная расположены в одном помещении, и в нем же – огромная русская печь, на которой кипятится вода для мытья. Топят печь не дровами, а скорее бревнами, целыми стволами, оттого пар от нее обжигающе горяч. Вместо березы тут любят применять можжевеловый веник, с особым запахом и бодрящей колючестью. От вылитого на печь пива по бане распространился горьковатый хлебный дух. Пиво было и в перерывах, в предбаннике, – уже вовнутрь.

После бани жизнь показалась неимоверно хорошей. Баня для русского человека – это наркотик и лечебница в одном флаконе. Так и север полюбишь, и "белый снег, летящий на дорогу".

Вечером пошли в гости к знакомому биологу, спрашивать насчет дома. Мальчик-турист мыл посуду в ручье около монастыря с помощью "Fairy". Готовая реклама для ТВ.

Преображенский собор на закате очень хорош. Он вообще хорош, но с нескольких точек он великолепен, словно из "Сказок 1001 ночи". И море вокруг него, в чьих водах он отражается, сразу после захода солнца окрашивается в удивительный салатовый цвет.

Несмотря на договоренность, биолог отсутствовал, дверь снаружи прижималась палкой. Идея с домом стала казаться мне бредовой, и чем дальше – тем больше. То, что могла бы купить М.М., вряд ли было бы пригодно для жизни, а ремонт потребовал бы больших средств и времени. А кто будет этим заниматься? Да и вообще: зачем он ей нужен? Чтобы пожить здесь месяц летом – можно легко снять недорогое жилье и успокоиться. Но М.М. – человек упрямый и уговорить ее непросто.

***

Каждый день ходим очень много – и все же далеко не уйдешь: 11-12 км с перспективой возвращения назад – максимальный радиус. Все остальное вне возможности охвата, потому что нет или дорог или транспорта. Поэтому о. Анзер оказался недостижим. Дичь там, наверное, полная.

Люди здесь не особенно дружелюбные, смотрят сурово, без улыбки. Очень много пьяниц. Открываю дверь в барак: стоит один и даблится в подъезде. На увещевание – посылает на три буквы. Особенно много дринчиров в окрестностях нашего дома: благо есть пустые квартиры и три точки с алкоголем.

Мат-перемат стоит неимоверный. Даже в Москве я уже отвык от такого. Дети матерятся точно так же, как взрослые, совершенно не стесняясь посторонних. Если у нас стараются не материться публично и при женщинах, то тут это обычное дело.

Может быть, потому, что женщины тут низкорослы и не очень красивы. Но вообще-то никакого особого типа я у местных жителей не нашел. Видно, это все пришлые люди, не имеющие друг с другом ничего общего, характерного, – ни в лицах, ни в одежде.

Обратил внимание на здешний способ крыть крышу: два слоя обрезной доски сбиваются впритык, так что верхний ряд перекрывает шов нижнего. В кирпичной кладке это называется "перевязкой швов". Недалеко от многоквартирных домов располагаются сараи из некрашеных досок – с "пандусом": для хранения мотоциклов. Около сараев часто сидят и беседуют люди. Так они проводят свой досуг.

Именно мотоциклы здесь и достали. А еще споры с М.М. Для нее Екатерина II – позор России! Словно услышал ее отца, Михаила Тимофеевича, историка и профессора.

Сказал – и поссорились. Так почти каждый день.

Отчего мы так бурно ссоримся? Не оттого, что не умеем спорить, а оттого, что нас интересует что-то помимо установления истины. В нас действуют старые комплексы и обиды, которые мы непроизвольно выплескиваем. Нас интересует не узкая истина в каждом конкретном случае, которую невозможно установить без тщательного знания предмета, – а "правильное" мировоззрение в целом. Интересуют основные принципы мышления и взгляды на мир. И с М.М. они часто диаметрально расходятся. Ибо она мыслит слишком традиционно. А традиция для нее – это то, что заложили в нее ее, бесспорно славные, родители, гордая полячка и поповский сын.

***

К нам зачастил сосед Костя. То одно попросит, то другое. То что-нибудь предложит. Сядет на мой стул на кухне и сидит. А другого тут нет, и ему плевать, что я стою рядом. Сидит и пьяно смеется. Начнешь торопить – упирается: "А почему нельзя (остаться), чего я вам плохого сделал?" Потом говорит: "Нет проблем!" – и, наконец, уходит.

Говорит невнятно и как-то снисходительно-издевательски. Услышав, что мы были на Заяцком и видели знаменитые лабиринты – стал смеяться над ними: мол, он же с товарищами их и складывал много лет назад…

И через слово: "Есть еще вопросы?" – словно мы его много спрашиваем. Пережиток не то армейского прошлого, не то общения со следователями.

Он, по его словам, уроженец Львова, кончил Киевское военное училище, много лет служил офицером в Германии. Сперва говорил о своих дочерях, потом всплыл и сын, живущий на улице Богдана Хмельницкого в Москве, то есть там же, где много лет жили мы с М. (нынешняя Маросейка). Я не поверил, стал проверять. Странно, но Костя оказался большим знатоком Москвы!

Но этого мало: по вероисповеданию он католик-униат, говорит по-польски и слегка по-венгерски. Про польский верю: во Львове едва ли не все знали этот язык. На Соловках сидел его дед, объяснил Костя, поэтому и приехал посмотреть. Приехал и остался. И стал трактористом. А теперь просто грузчик. Впрочем, трудно понять, когда он работает? И когда говорит правду: как каждый алкоголик, он щедро мешает правду с ложью. Я почти уверен, что он сидел. В общем, достал он меня, и когда он начал врать про Кремль, который, якобы, изначально строился как тюрьма, – я стал его вежливо выпроваживать. Мои спутницы на это не способны. И эта беспомощность нравится пьяницам.

Кроме него нас посещает его приятель, живущий с Костей в одной комнате: попросил нож и не вернул. Потом сумку – с тем же результатом. По коридору из их комнаты несется зубодробительный мат, проникающий к нам через тонкую дверь. Работяги отдыхают после тяжелого дня.

***

Соловецкий Кремль, конечно, выдающееся сооружение этой далекой и не очень ласковой земли. Но не менее выдающееся – это система Соловецкий озер, еще в стародавние времена соединенных монахами каналами. И однажды в хороший солнечный день мы отправились на лодочную станцию. Лодок сколько хочешь, причем новых, а в ларьке есть даже пиво с печеньем.

Берега абсолютно пусты и девственны. Дамбы-плотины работают плохо, уровень воды явно завышен, и старые каналы оказались под водой. Но все равно очень узки, чтобы грести. Некоторые каналы такие узкие, что я греб полусидя, как индеец в каноэ, или даже как гондольер – стоя, и не греб, а отталкивался веслом от ограды канала то с одной, то с другой стороны. Кончается канал – и вновь широкая спокойная вода прекрасного, окруженного лесом озера. Таким образом можно доплыть очень далеко, почти на другой конец острова, ибо весь остров испещрен внутренними озерами, – и это лучшая дорога через него. Я вообразить не мог, что такое возможно, словно в Венеции!

Спокойный теплый, почти жаркий день. Я плыл не спеша, как будто ехал на велосипеде по приятной, тенистой и совершенно безлюдной местности.

За день мы проплыли половину озер и каналов. В середине дня остановились на Щучьем озере, у песчаного мыса. Глубина – 14 метров, согласно информационному щиту, что стоит в начале озера. Тут на Соловках вообще повсюду указательные знаки-ориентиры.

Вода после гребли показалась не страшно холодной, и я первый раз выкупался, вызвав изумление местной рыбы, приплывшей ко мне со всех сторон. Тихие безлюдные озера посреди леса, прохладную и ленивую ртуть которых колышут дерзостные гребки, зачаровывают так, что помнишь их потом спустя много лет.

А в награду пил пиво с печеньем.

Теперь мне стало ясно, почему люди избрали этот остров. Эта суровая по виду земля весьма изобильна: грибы, ягоды и рыба даются человеку при минимальных усилиях и в неограниченном количестве. Тут нельзя сеять и выращивать ничего, кроме картошки, но продвинутые монахи научились растить в здешних парниках арбузы, дыни и персики! Это было сытое и не самое мучительное место, да еще по прежним понятиям свободное, удаленное и от царских палат, и от основных путей рабства. Достаточно сказать, что на нашем Севере никогда не было крепостного права. Политика доходила сюда с опозданием и в ослабленном виде. Здесь была граница с ничем, и из-за этой границы не мог прийти, точнее приплыть никакой завоеватель. А если бы приплыл, его встретили бы стены монастыря, высокие и крепкие, как гора, из валунов которой они сложены. Прикрываясь сакральной идеей, люди уходили за свободой в южные пустыни или на северные острова.

Государство додумалось сделать из места свободы – тюрьму, как бы переменив знаки. (Кстати, монастырская тюрьма существовала здесь издавна, и была закрыта лишь в конце XIX века.) Но даже со знаком минус – само число осталось значительным, не сереньким и ординарным. Поэтому всюду на Соловках чувствуется какой-то замах, упрямый подвиг жизни, не расставшейся с тайными, едва не былинными корнями, ищущей здесь свое последнее убежище…

Убежище, в котором много комнат. Отрезанные от всего мира, монахи изваяли свой маленький мир, многовековым усердием соединив острова и озера, складывая камни или очищая от камней доступное им пространство. Это было не титаническое усилие египетских рабов, но скорее художественное упорство свободных греков, творящих цивилизацию из хаоса, но не имеющих сил далеко удалиться от духа природы.

Наверное, в этом и есть секрет Соловков.

Впрочем, я не претендую на то, что сумел глубоко постичь его. Соловки лишь обнажают внутренние проблемы, становясь попеременно то ярким, то мрачным символом зыбкой человеческой жизни.

У Варламова герой повести никак не может найти гармонию между собой и этим местом – и оттого пребывает в странной депрессии. Он паникует и защищается, вместо того, чтобы слиться, бесстрашно отдаться, перестать думать о возвращении, о воде и времени, что отделяют прежнюю жизнь от новой. Чтобы почувствовать себя на Соловках хорошо, надо на какое-то время допустить, что отныне это вся твоя земля – и другой уже не будет. Наверное, это больше всего и тревожит на Соловках – что тебе больше отсюда не выбраться, словно давнему лагернику, что остров тебя поймал, что он притворился милым, но на самом деле он – ловушка, и завтра окажется, что простая экскурсия превратилась в изгнание.

Каждый остров таит в себе что-то потустороннее, аллюзию на землю за рекой, куда уходят мертвые.

***

Нам с М. пора возвращаться, М.М., так и не нашедшая дом, остается еще на несколько дней. Возвращение на большую землю, отделенную водой, по уверению местных – чревато совершенно немыслимыми сложностями, отчего они почти туда не плавают. Слишком много желающих уехать, слишком мало флота. Из регулярных кораблей – лишь "Печак", двухпалубное судно, совершающее один рейс в день. Его преимущества перед честным (частным) баркасом, что он плывет быстрее и его меньше качает. Зато отходит он в пять утра, и на него почти нет шансов вписаться.

Все-таки мы на него попали, но лишь на открытую верхнюю палубу, в компанию к ледяному ветру. На пристани огромная толпа, словно началась массовая эвакуация. Очень много школьников с рюкзаками. Администрации порта пришлось даже пустить второй пароход, "Савватий", и тем отчасти разрядить напряженность.

Не знаю, как бы мы выдержали два часа сорок минут плавания в таком холоде, если бы не прижались к горячей трубе. Выступ рубки с туалетом, куда постоянно ходили люди, защищал нас от ветра. Несмотря на отсутствие места внутри – замершие люди с открытой палубы постепенно исчезли. Море спокойно, и большой пароход действительно не качает.

С этой палубы я наблюдал красивый восход над морем, кремовые волны, Соловки и монастырь, слизанные туманом.

Выгода нашего места была и в том, что с парохода мы сошли первые и успели влезть в автобус, на котором прибыли в Кемь на вокзал – в самый момент прибытия поезда №15 Мурманск-Москва. В кассу стоит всего один человек, с нашего же "Печака", правда берет сразу шесть билетов, на почти все свободные места. Все же мы ухитрились залезть в вагон, иначе ждали бы следующего поезда до вечера. Места у нас, впрочем, в разных концах вагона, но это ничего. Корабль, автобус, поезд – без единой интерлюдии, даже чтобы поесть или купить еды. На такую удачу мы не рассчитывали.

В окне мелькают телеграфные столбы, так же как и поклонные кресты на Соловках приваленные камнями. И такая же архитектура: деревянные двухэтажные бараки, копия того, в котором жили мы…

Восемь лучших лет своей жизни я прожил в Москве на улице Беломорская. И вот теперь я омыл ноги в Белом море, и даже проехал через город Беломорск.

Возвращаясь, понял, что Москва – тоже юг. Я живу на юге – относительно севера. То-то!

***

А что же Майя Михайловна, оставшаяся на острове еще на целую неделю?

Судьба ее драматична. В общем, дом она так и не купила, и я благодарю за это небо! Зато в наше отсутствие с ней случилось два происшествия. Первое: соседи-алкоголики украли у нее кастрюлю с грибным супом, который она сварила и выставила на улицу под окно, в полисадничек (такой ерунды, как холодильник, в квартирке, естественно, не было). Второе: неожиданно она стала переводчиком у невесть как свалившихся на остров англичан.

Попали они сюда из-за странного телепроекта: три соревнующиеся группы английских операторов и журналистов высаживают в разных экзотических местах земного шара, откуда они, не зная ни где они находятся, ни что здесь за язык, – должны добраться до родины. Параллельно сами про себя и свое приключение они снимают фильм.

В этот раз их забросили на Анзер. Лишь перебравшись на лодках на Большой Соловецкий остров и столкнувшись с М.М. они узнали, куда они попали. Она даже показала им карту, которая одна группа англичан стала прятать от другой.

Англичане ужасно в нее въехали и поинтересовались, где она учила язык:

– В Англии?

– В МГУ.

– А чем вы занимаетесь?

– Американской литературой.

– А разве есть такая? – спросили журналисты.

– Ах, да, у них, кажется, был Керуак, – вспомнил самый старший и продвинутый из них, с растаманскими косичками, которые он раз и навсегда заплел в 81-ом году, в день смерти Боба Марли.

Он напросился к М.М. на чашку чая, и вместе с пареньком из гостиницы притащил ящик пива. Они беседовали всю ночь. Благодаря М.М. англичане решили ехать домой через Москву и Амстердам. Впрочем, растаман собрался остаться в Амстердаме и заработать деньги уличной игрой на гитаре. Что еще там будет делать этот разносторонний человек М.М., конечно, не догадалась.

***

Соловки – странное место. Я вспомнил брошенный дом на Муксалме. Когда-то здесь была тюрьма, теперь царит стихийная свобода. Свобода растет тут, как сорная трава из асфальта. Она нища, некрасива, – но она лучше, чем тюрьма. Природа и цивилизация пришли в зыбкое равновесие. Они никуда не гонят человека, и, если ему не нужно ничего особенного – он может просто сидеть на стуле у своего барака и наслаждаться тишиной и неярким северным солнцем.

2000-2012

Немного фото древней пленочной мыльницей:

Каменный Соловецкий корабль

Спасо-Преображенский собор

Одна из башен Кремля

По дороге на Муксалму

Дамба

Муксалма

Церковь Петра I на Большом Заяцком острове

Природа Заяцкого острова

Один из лабиринтов

Танцующий лес

Дерево-указатель

Кажется, район Филипповских садков

Хутор Горка, Дом Архимандрита

Поклонный крест

Переговорный камень

Литораль


Восход солнца над Белым морем



Всё!

Tags: Книга путешествий, Соловки, картинки, фото
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…