Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (15)

Она помнила свой короткий роман с Эбби-Бейби, невнятный бред с Джоном... Она и после сожалела, что все это было и решила ничего подобного не повторять.

Но тут появился Дятел. Он больше всего заинтересовал ее тем, что в одиночку лопатил кучу книг и философий и всегда знал, как надо относиться к той или иной ситуации, что само по себе было достаточной на нее реакцией, а в его случае – и единственной.

Он смертельно в ней тогда нуждался, это было видно, как совершенно непригодный для нормальной жизни. Этим и взял. “Голубая девочка с глазами-звездами”, – шептал он ей ночью по дороге к реке. Да, это было прекрасно.

Она первая разделась и, как белогвардейский боец, пошла в воду. Он обнял ее сзади.

– Обещай, что ты будешь любить меня всегда!

– Да, с одним условием.

– Каким?

– Если это всегда будет таким, как сейчас.

– Это зависит от тебя.

– Да, но не все.

– Значит, ты мало меня любишь!

– Неправда!

– Ладно, не обещай ничего. Просто желай, чтобы так было. Обещай, что будешь желать всегда!

– Обещаю!

Женщина припадает к мужчине, смеется вода и горят все плеяды и кассиопеи, словно к сивилле и правда спустился бог!

В их любви не было ни страсти, ни вожделения. Это был как договор о доверии и о принадлежности друг другу. В их любви было больше от невинности детей из детского сада, которые не стесняются собственной наготы.

…И все же он был так возбужден и взвинчен, что все сделал не так. А потом его били конвульсии. Вся его половая любовь была содроганием и отчаянием, особенно первое время. Он шел на это, как на что-то ужасное, вроде воровства кошелька у пенсионерки. Его надо было приучать, как мустанга к седлу. Впрочем, из ее немногочисленных романов она знала, что у большинства молодых мужчин – точно так же. Ничего естественного в этой самой естественной вещи для них не было. И при этом они сами ее добивались, словно воображая что-то совсем другое.

И все же: как забыть этот первый, романтический период любви, когда двое живут друг для друга, разбиваются в лепешку, ища повод послужить и помочь! Кажется, что вас связывают невидимые энергетические линии, и даже когда вы далеко друг от друга, вы воспринимаете бытие взаимно, легко синхронизуя реальность. Передвижение по поверхности земли приобрело новый смысл – ведь тебя ждут дома. Для него это была первая настоящая любовь, она же решила, что уже избавилась от прежнего любовного эгоизма, да и вообще считала, что любовные жертвы – лучшее проведение женского досуга. То есть того немного времени, которое оставалось у нее после ребенка, домашних и прочих обязанностей, и ее слишком нередких болезней, когда она часами лежала пластом на диване, мучаясь немыслимой мигренью, от которой не помогали никакие лекарства, или катаясь с боку на бог от разыгравшегося цистита. В утешение себе она считала, что из-за своих болезней и стала такой умной: пока все здоровые проводили время вполне экстравертно, она читала книги.

Но Дятла это приводило в ужас – и он с удесятеренной чуткостью ловил смутные сигналы о помощи своей болезненной подруги, усугубляя неловкие попытки ей помочь. Он почти ничего не знал и не умел из того, что необходимо в семейной жизни, но с энтузиазмом кидался на опасные участки фронта.

Как он попал сюда? Аскет, который до смерти боялся семьи, детей, долга, работы… Боялся стать функцией и кончиться раньше, чем начался. Боялся женщин, типа его матери, смысл жизни которых был: квартира, деньги, карьера. Это было их волшебное заклинание ото всего на свете. Он ненавидел женщин на каблуках и в косметике. Он боялся всего, что нарушит его полет.

Он мечтал о девушке, которая читает Достоевского, одевается, как мальчик, не притворяется и равнодушна к вещам. Он не знал, что женщина может притвориться и такой, и даже искренне верить, что она такая, когда ей надо прервать свободный бег красивого молодого спартанца.

Ну, а что же они так легко ловятся – если им так дорога их свобода? Им достаточно одного взгляда, одного призывного жеста – и вот они уже бегут за тобой следом, трубя о счастье своего грядущего рабства.

Он был маленький зверек, настороженный, злой, сентиментальный, – тяжелый материал для работы. Предан, наивен, неуклюж – занятно было посвящать его в тайны страсти. Одновременно знакомя с культурой, которую он не знал.

– Ты залез в свою пещеру… Женщина – тоже пещера, в глубине которой спрятаны сокровища.

– Я искал в пещере не сокровищ.

– А чего? Знаю: ты хотел укрыться от мира.

– Я хотел познать себя.

– Женщина дает огромные возможности – именно для этого. В ее пещере не только сокровища, но и тайны, опасности…

Она и полюбила его за то, что он был мягкой глиной в ее руках, что его можно было ваять, что он смотрел на нее такими глазами. Скоро, впрочем, она убедилась, что преувеличила мягкость этой глины, а заодно свой талант скульптора.

Все было не так просто, как думал он сначала. Вся эта новая жизнь, опасность беременности и родов… – стоит ли это кратковременного удовольствия? Поэтому свободный секс превратился едва ли не свободное воздержание от него.

Дятел был странен: неожиданно посреди разговора задумывался о чем-то и выпадал из реальности, словно нырнул в воду. Там ему явно было лучше. По жизни он придерживался мнения Сократа: не доверять никому, кроме себя. Он и ей не доверял – где-то в глубине души. Это было миной всего, что случилось потом.

Вещей он не ценил никаких, любые жизненные блага презирал. Он был сторонник автономного бытия и автономной морали, которая не в интересах государства, не в интересах человека, а в интересах самой морали. Наверное, он был не до конца последовательный, поэтому связался с женщиной, поступил в престижный вуз. (Поступил не без надрывов: во время экзамена он еле дополз до туалета и упал там на пол от невыносимой головной боли. Перезанимался, видать.) С надрывами отучился чуток – и вылетел уже в совсем свободный полет.

Зачем он связался с ней, во многом столь ему противоположной? Он-то тогда так не считал, по причине полного незнания женщин. Тогда она всегда была на его стороне. За это он ее и любил. Он мог экспериментировать: она обеспечивала его наинадежнейшие тылы. Он мог во всем на нее положиться. Два таких бойца, спина к спине, могли противостоять всему миру.

В свободное время Дятел писал "роман" о ней. И, тем самом, о себе. Он много ей рассказывал, что не рассказывал никому. Тогда она восхищалась и поощряла все странное, что в нем было. Она даже была вегетарианкой, пока любила его. А тут умер дед – и при размене квартиры, вырванном у маман щипцами и пытками, у нее появилась своя жилплощадь. Как нельзя вовремя.

 

Хиппизм – хорошая школа для вчерашних школьников. Где еще можно найти настоящий эпос и настоящее предание, настоящее живое тело борьбы, с настоящей кровью и настоящей войной? Лучшую любовь, лучшую музыку, самый крепкий коктейль отношений, сбивающий за раз с ног? Лучшую дорогу к недоступным смыслам? К запретному и священному...

Ее трипы под психоделией, ее сны…

Белое тело, летящее в пространстве. Она знала, что это – ее тело. И через него она же попадает в этот мир. И попадают все другие. Она как канал для связи миров. Она не творец, она – посредник. Впрочем, творца и нет. Все жизни всегда есть, есть жизнь целиком, дробящаяся и соединяющаяся, меняющая формы, ищущая новых воплощений, словно актеры в великом мистериальном театре, что ищут новые роли…

Это безотказная лестница в небо. Достаточно было ступить на первую ступеньку – дальше тебя несло, как на эскалаторе, все быстрее и выше.

Сознание и вся сидящая в нем реальность свивалась в воронку, закручивалось в бесконечную трубу-спираль, по которой она неслась куда-то. Она сама была этой спиралью, мчащейся в бесконечности, творя миры, разлетающиеся от нее, как пузырьки от таблетки алко-зельцера. И при этом она что-то искала. И она нашла: огромное темное тело в центре вселенной в цепочках огней, вращающееся в пустоте. Она парила над ним, словно раздумывая – и вдруг почувствовала, что уже не может оторваться – и ее неудержимо тянет вниз. И она полетела, как снаряд, быстрее и быстрее, раскаляясь от страсти и желания – и ярким огненным болидом она врезалась в мягкую, рыхлую землю, наполнив себя и ее содроганием восторга…

От этих видений оставалось смутное чувство откровения. Что все правильно, что есть сценарий, что ты сам актер и режиссер. И всей жизнью ты нащупываешь и вспоминаешь, как и во что хотел играть? Ведь в конце концов – все это ты придумал себе сам с самого начала…

Мечты, аскетизм, конфликты со всеми, в том числе друг с другом.

 

Ничего не бывает идеально, тем более долго. В начале 80-х в Системе наметился определенный тренд. Утомленные бойцы искали прибежища. Православные гуру и вербовщики прозелитов тащили таких для исправления в храм. Их активно склоняли поменять свой дурацкий гордый хиппизм на благочестивое, тысячелетиями выдержанное православие. Приучавшее к этой заснеженной земле, с ее красотой, пассивностью, непонятной мудростью, грустью и обреченностью. Проникаться отдающемуся в сводах пению, запаху ладана и треску свечей. Антагонизмом ко всему, что составляет солнечную сторону мира, которую оно не знает.

Одним из первых, кто этот тренд почувствовал и поддержал, был как всегда Стрейнджер. В перемене идейных ветров никто не ориентировался быстрее него.

– Ты сказала, что хиппи – такой идеалист, который горит идеей, – однажды прервал Стрейнджер Матильду. – Гитлер тоже был идеалист. И большевики, блин, верили в свою идею. Откуда мы берем идею, откуда мы знаем, что это – хорошая идея?

– Наверное, мы чувствуем.

– То есть: нравится она нам или не нравится? Нравится нам эта дорога – мы идем по ней… А потом не знаем, как назад вернуться. И так каждый раз. Но мы как болваны снова идем и идем! И при этом все время убеждаем себя, что все знаем!

– А есть другой способ?

– Конечно: Бог. Ты должен следовать той идее, которая должна нравиться Богу. Это единственный ориентир. Больше нет.

– А как мы об этом узнаем? Каждый может считать, что Богу его идея нравится.

– А для этого существует Библия и церковь. Чего легче: пойди и спроси.

Эта с неба свалившаяся истина поразила всех своей простотой. Авторитет гонимого властью священника был высок. Разве совок преследовал бы что-нибудь, не будь это хорошим?

Всегда считалось, что волосатый, в отличие от совков, должен верить в Бога, как его ни назови: Творцом Вселенной или Окружностью с центром везде. Но в песне вдруг появились новые слова, на важности которых настаивал Стрейнджер: истинный хиппи должен быть православным. И когда он, наконец, всех в этом убедил, последовало новое послание от Стрейнджера: истинному православному совершенно не обязательно быть хиппи. А так как все на тот момент уже стали "истинными православными": освятили квартиры, повесели иконостасы, крестили лбы при виде куполов, постились, причащались, ходили на воскресные службы и обсуждали мировой жидо-масонский заговор, то послание повергло тусовку в сомнение. Стрейнджеру понадобилось полгода, чтобы как всегда убедить всех в своей правоте.

Вся посторонняя духовность оказалась им лишней, так как всю ее в отцеженном и проверенном виде поставляло им православие. Вместо этого "истинные православные" переняли духовные ценности "истинных совков": машина, рыбалка, футбол, баня и водка. Дух был в надежных руках священника, и можно было не беспокоиться. И это было естественно: упрощение тоже было доказательством смирения. А смирение – главная добродетель. Плюс – настоящая семья, идеалы крепкого дома и работа за хорошие деньги.

А она была плохой матерью, плохой домохозяйкой, плохой труженицей. То обрушивала на Гора неумеренную любовь, то неумеренный гнев. Она ревниво относилась ко всякому, кто хотел оказать на него влияние, например на маму. Ей претила последовательность и аккуратность. Все у нее было порывами. В том числе и воспитание. В этом для нее и заключался хиппизм: уничтожить все демаркационные линии, напридуманные государством и обществом, между людьми, между детьми и взрослыми, между полами. Отменить все правила и законы. Начать все заново – с любви.

– Любовь! – вещал Стрейнджер. – Хаппари позаимствовали это слово у христиан. Но у христиан оно означает любовь к Богу, а хиппари используют его для любви друг к другу – когда им хочется просто потрахаться. Хипповая любовь – это аборты, брошенные дети, наркотики, кидалово на деньги и смерть на случайном флету. Откуда тебя вынесут и тайно закопают в лесу. Не говорите мне про хиппарей, я знаю их как облупленных!

Ему на роду было написано водительствовать. А раз так, то он и в православии будет не последним. И Стрейнджер исчез. Решили, что он ушел совершать некий духовный подвиг. И все стали ждать великого перевоплощения своего выдающегося друга.

 

Подпольные концерты и выставки. Полуподпольные, вовсе неподпольные… Лето любви 85-го. Разрешение неформальных объединений. Любера. Кооперативы. Демонстрации и баррикады. Они были в центре всего, в самом бульоне. Все делали вместе: идеальные напарники. Он мрачный, полубезумный Павка Корчагин, в шинели и буденовке с пацификом, она – слабая, веселая Анка-пулеметчица с обнаженной грудью на Гоголях.

Веселая, истощающая, безумная жизнь на пределе их немогучих сил. Хотя порой было страшно: они никогда не победят этих ребят с пробковыми головами, которые не чувствуют ни боли, ни несвободы. Бой казался бессмысленным. И нет масла, нет хлеба, нет спичек. Это в добавление к тому, чего нет уже давно, чего нет всегда... И вот все это вылилось в единственную мысль: уехать, куда угодно!

Поэтому все чаще звучали разговоры: как? У них не было пригодного механизма. Их соратник Руль, хиппи-диссидент, обещал обеспечить отъезд как преследуемым борцам с режимом, как собирался отбыть сам. Их знакомые иностранцы, а у них появились и такие, предлагали фиктивный брак.

Почти все хиппи старого призыва, кто не ушел в храм или не умер – стали разительно не похожи на себя молодых. На них нельзя было положиться, с ними часто не о чем было говорить. Былые системные авторитеты: ау! где вы? Великим знаком было, что Стрейнджер порвал феньки и, как выяснилось, стал монахом в грузинском монастыре. И теперь строгий, в черном неопрятном подряснике, непривычно неулыбчивый и постаревший сидел среди них во главе специально собранного стола для специально собранных друзей.

Иногда Стрейнджер, а ныне о. Григорий, скептически улыбался, слушая чьи-то речи о культе и духовности, бесконечно наивные для этого нового небожителя. От него ждали мудрого просветленного слова. Ни на какие расспросы он не отвечал: отмахивался. Это все пустое, внешнее. Зато как гурман и знаток говорил о еде, о том кто как служит обедню, о грузинской кухне, о том, что в рясе летом жарко, а зимой в неотапливаемой пещере, где он живет – холодно.

– Да, брат, – вдруг взглянул он на Дятла, – я тоже теперь в пещере живу… – И вдруг, оглядев собравшихся, спросил странным голосом:

– А что это вы все здесь с длинными волосами?

Повисло неловкое молчание.

– Разве вы священники или монахи? Вы мирские люди, а знаете, что апостол Павел говорил? Длинные волосы – бесчестье для мужчины. Первое Коринфянам.

Сам все еще был с волосами: с лысоватым хвостиком. Все, что осталось от прекрасных кудрей!

Это говорил пророк и гуру Системы! Что на это было ответить: что они и сами отчасти священники? Или что им насрать на его Павла?

– Ну, я например, художник, – начал Сеня. – А художники всегда…

– Художники? – перебил экс-Стрейнджер. – Ну, если они иконы пишут – это дело гарно. А все остальное, мирская живопись, это все лишь забава и, пардон, фигня. Сатана через глаза завлекает в свою епархию.

– Ну, а я музыкант, – сказал Леха, – что, тоже нельзя?

– Музыкант… Ты музыку волосами пишешь? (Смех.) И что это музыка? Если вроде Бортнянского или Веделя… А если это современная, чтобы ногами дрыгать… Это крайне отвратительно и оскорбительно для каждого хоть сколько-нибудь благочестивого человека, тем более неприемлемо для христиан.

Как отрезал. Леха сочувственно закивал.

– Я сам так считаю! Знаешь, как я Заппу любил? Всё (широко махнул рукой), все пласты продал, кассеты раздал. Только канон Андрея Критского слушаю. Какая вещь! Прямо в дрожь бросает!

– Ну, тебе есть в чем каяться, – с ухмылкой промолвил отче. – Как и всем нам.

И тут он накинулся на главные хипповые догмы, обличая и высмеивая любимое дитя юности – с таким же энтузиазмом, как раньше презренный совок:

– Большинство системных хиппарей – неврастеники, страдающие комплексом неполноценности. Поэтому они и настаивают на какой-то своей избранности, напялив на себя цветочный клоуз, вообразив, что после этого им выдали индульгенцию на пожизненный инфантилизм. Хиппи – это человек, который исходит из одного принципа: чтобы все было в ништяк и ничего не парило. Полное отсутствие самоанализа и самокритичности. Свобода – для себя, любовь – к себе. Еще ты, вроде, любишь всех людей, но это чисто теоретически, когда они далеко. Когда они не вносят никаких сложных правил в твою легкую игру.

– Хипы позиционируют себя как лучших людей. Нет, пока молоды, они действительно лучше основной массы граждан на улице: честнее, веселее… Но это все равно, что лучшие кенгуру или лучшие баобабы. Для истинной духовной жизни нужны не "лучшие люди" – а святые. Которые при великой самости и гордости могут быть альтруистами, которые любят своих братьев, как мать своих детей, и при этом эти "дети" не норовят сесть на хвост. Видели вы такое? Я – нет.

– Не люблю я  стареющих неопределившихся подростков со стрита, которые ищут в хиппизме как в зоне неопределенности, где нет иерархии, нет догм, где якобы все хороши и равны. Это так удобно, но в этом-то и лежит корень зла. Нет иерархии, нет борьбы, нет стремления к духовным подвигам, нет роста. Поэтому реальный хипповый лайф очень скоро кончается драгами и бухлом, быстрой смертью, деградацией. Я уж на это насмотрелся, никто тут со мной спорить не будет… Все, чем хиппи живут – это мифы. Мифы о самих себе и своей роли в мире. Надо избавляться от мифов.

Многое тут было сказано верно. Но, однако, Дятел замахал хаером: как, забыть ту сверкающую энергию счастья и молодости, бьющий прямо в лицо свет, который не надо даже выражать в словах?!.. И разве "избавиться от мифов" – значит: поменять один миф на другой? Отречься от всего, что завещано отцами, выбрать одну из религий и упокоиться в ней, словно тут и лежит вся истина! И чем так хорош Яхве? А почему не Ахурамазда?

– Давай сегодня без Мазды, – усмехнулся о. Григорий, и все заржали.

Они уходили подавленные.

– Я так ждала этой встречи. Лучше бы я его не видела. Сохранила бы идеальный образ юности…

Для него это было знаком, что идея выдохлась. Выдохлась как старое благородное вино, превратившись в сладкий яд и горький уксус.

Для нее это кончилось внезапным срывом и дурдомом.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments