Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Голоса полосатого моря (рассказ) - 1

***

Ночью инкерманские горы кажутся покрытыми снегом. В окне пустого вагона – перспектива ночного порта, застывшая среди отражений береговых огней, похожих на колючие рикошеты. Ничего не сказал поэт про Севастополь, типа: "Я вернулся в мой город…" Лишь шесть броненосцев с шестью канонерками охраняют его до самого Фиолента.

На улицах – сонливая тишина и предрассветный покой. Влажный, как простыни, город был насыщен непотревоженными с ночи запахами.

Утреннее такси довезло меня до дома. Темный сад встретил пахучей зеленью и розами, – как покорителя космических расстояний, отделяющих нас друг от друга. Аня в полупрозрачном платке вместо юбки открыла дверь.

– Я здесь уже три дня, – сообщила она, когда перед большим кухонным окном мы пили кофе, дополняя его местным вином. – Первый день я провела в Херсонесе у знакомых археологов. Это первый мой выезд из Москвы за много лет! Я полна впечатлений – и хочу еще!..

Прежде я плохо знал ее. Лишь в последние месяцы в наших отношениях появилось что-то вроде дружбы. Здесь в Крыму, на нейтральной территории, я по-новому ее увидел. Высокая, ироничная, слегка мальчишеская, с независимыми мыслями и выражением лица, – она мне понравилась.

У меня был обычай: в день приезда идти здороваться с морем, какая бы ни была погода. Аня сама захотела идти со мной. Я был старожил этих мест, и она ждала меня, чтобы я точно обозначил то, что здесь можно и должно увидеть.

В этот ранний час берег был пуст. Небольшие серо-зеленые волны шуршали галькой, привлекая лишь чаек. Несмотря на невеселый вид, море оказалось теплым. Я разделся догола и кинулся в воду. Аня, не долго думая, присоединилась ко мне в том же виде. Я понял, что эта девушка свободная, и у нас не будет проблем. Я плавал жадно и долго, как после продолжительного поста. И, как часто бывает, перекупался. На берегу было холоднее, чем в воде, и я крупно дрожал на непрерывном ветру.

– Я быстро мерзну, у меня ноль этой самой, жировой прокладки, – извинился я с пристебом.

Аня обняла меня, словно мать замершего ребенка. Мы сидели вдвоем на пустом берегу, под прохладный шум гальки, прижавшиеся и накрытые одной курткой, и я рассказывал, почему когда-то выбрал это место, соблазненный легендами приплывших сюда греков.

– У меня мало времени, всего три дня – на все легенды. В Москве ждет заказчик, – объявила она, словно приговор.



И лишь чуть потеплело – по укороченной экскурсионной программе я повел ее в местный монастырь. Аня так и отправилась, в полупрозрачном платке вместо платья. На плече сумка с длинными ручками с пляжными вещами.

Сентябрь в Крыму капризен, ровное спокойствие продолжающегося лета вдруг нарушается вторжениями осени, не окончательными, как бы пробными. Солнце борется с облаками и пока еще побеждает.

Аня шла легко, не замечая солнца. Я забыл, что такие женщины бывают на свете. В хорошем темпе мы вышли на край высокого голого плато. Седые травы серебристыми шеренгами маршировали под ветром, резкие библейские склоны темнели чащами падуба и туи. Над всем висел сильный запах травы и степи… Внизу, очень глубоко, колыхалось море в белых барашках, и оттого более синее и более материальное. Огромная голубая бухта с торчащими из воды скалами была наполнена им до краев. Светлый серп пустого пляжа незаметно смыкался с длинным пепельным Айя, фланкирующим горизонт.

Аня застыла на краю обрыва под ветром и долго не говорила ни слова.

– Я думала, что большей красоты, чем я увидела вчера – нет. Я ошиблась. Тут все дико и прекрасно. Им стоило сюда приплыть…

– Кому?

Аня быстро оглянулась.

– Грекам...

Я показал ей место, откуда удобно наблюдать восход и заход солнца. Море здесь широкое, больше чем на полгоризонта, и солнцу некуда скрыться от заинтересованного взгляда…

– Оно встает над морем, около Айя, и садится снова в море, у мыса Херсонес… – очертил я пальцем примерный путь.

…Я вспомнил, как прошлой осенью качался здесь с сыном на качелях. В темном море горели огоньки парохода. И я почувствовал, что этого больше никогда не будет. Я буду сидеть с сыном на московских качелях, на плоской-плоской земле, лицом на серую стену и облетевшие деревья, и вспоминать, как мы качались здесь теплым вечером, а под нами в бездонной яме темнело море…

Я отогнал дорогие и грустные воспоминания, ради которых так часто приходил сюда. По краю обрыва я вывел Аню к монастырю. Оборванный привратник в грязном камуфляже, проснувшийся от безделья, взглянул на нее, едва задрапированную шелковым платком, зато с покрытой головой, и пустил за ворота. А мужчину в шортах, шедшего за нами, завернул. И мужчина долго возмущался снаружи нелепыми порядками:

– Такою в мужской монастырь можно, коне-ечно!..

Стоя у старинной часовни с видом на залив, я произнес короткую лекцию, – все, что узнал в книгах, коротая длинные московские ночи. Про греков, основавших этот монастырь более тысячи лет назад, про чудеса, царей, бывавших здесь, про знаменитого поэта, искавшего тут легендарный храм, про попа Гапона, про военных, которые завладели монастырем в недавно канувшую эпоху, про королей и капусту.

Отсюда я повел ее вниз на пляж по старинной каменной лестнице. Ступеньки бежали бессчетными вертлявыми каскадами, прячась в тени кривых, покрытых плющом деревьев, – и выскакивали на ослепительное солнце – лишь для того, чтобы показать идущим все еще далекое море и скалу с крестом. Крутая, горбатая и изношенная лестница напоминала изворотливого мустанга, желающего сбросить дерзкого седока. Цикады негромко пели, озвучивая меланхолическую скачку.

Солдат внизу, охраняющий военный ангар для пары ветхих лодок, вздумал нас затормозить – и потребовал пропуск. Это было некстати после долгого и мужественного спуска.

– Мы молодожены, приехали из Москвы специально посмотреть это место. Вы же не хотите испортить нам настроение? – вдруг заявила Аня в своей насмешливо-капризной манере и дала в награду сметенному ее напором солдату три гривны.

Мне понравилось, что я оказался хоть на один миг в фиктивном браке с этой симпатичной и остроумной девушкой.

С собой у нее был цифровой фотоаппарат с бесконечной памятью, и она щелкала им не останавливаясь.

– Неудачное можно стереть!

Она работала с цифровыми изображениями на компьютере и смотрела на натуру вполне профессионально.

– Людей так мало, что следы птиц на пляже не исчезают за день, – сказала она вдруг. И я испугался, что не смогу держать планку на такой высоте.

Мы искупались в не очень теплой и не очень спокойной воде и улеглись на прохладную гальку под нависшим над берегом, как ятаган, солнцем, которое за прошедшие часы окончательно согрелось.

– Мне нравится, что солнечная дорожка на море, где бы ты ни был, всегда направлена словно к тебе одному, – сказала Аня, глядя в море.

Я откинулся на камни и закрыл глаза. Вот этого мне не хватало здесь столько лет! Лежать на берегу моря с милой девушкой и говорить об этих простых, но важных вещах. Было хорошо и мучительно, ибо это не была моя девушка, я не мог обнять ее, не мог выразить, как я рад, что она рядом! И ведь это наш первый день вместе. Что же будет потом?! Я даже похолодел от ужаса под раскаленным солнцем…

Вечером она пожарила на сковородке баклажаны «по-грузински»: с чесноком, сыром и грецкими орехами. Свернутых в трубочки, мы ели их на полу под красное крымское вино. Потом она предложила покурить травы, которую привезла с собой из Москвы. Я отказался.

– Трава оглупляет и веселит. И люди говорят то, чего не надо… Вино делает грустнее и глубже.

– Тебе хочется грустить? – удивилась Аня.

– Мне хочется сохранить баланс. А то тут так хорошо, что можно потерять голову.

Она согласилась, что тут легко потерять голову.

– Особенно, когда не выезжаешь отдыхать много лет, как я. И теперь все вызывает у меня восторг: воздух, природа, этот дом, сад… Плохо только, что болит спина…

Она попросила сделать ей массаж и скинула футболку, оставшись голой до пояса. Я никогда не делал массаж и учился на ходу. Потом она сделала мне. У нее оказались очень сильные руки.

– Я много лет работа археологом, – объяснила Аня. – Лопата – мой любимый инструмент.

Она была разумная, много повидавшая женщина. В этом году она совершила несколько, как она выразилась, «подвигов»: переехала в новую квартиру, сделала ремонт, устроила сына в институт и раздобыла денег на небольшое путешествие.

– Поэтому все время засыпаю, – извинилась она, слегка бравируя своим глубоко заслуженным сороковником.

Я разжег камин, перед которым мы продолжили пить вино. Аня рассказала, как на "голом пляже", куда она попала в первый же день, она произвела немалый фурор. Особенно разохотился боди-артист с альбомом своих работ – все уговаривал отдаться ему, в смысле: дать себя разрисовать.

– Потом мужчины увидели, что я собираю камни, и стали кучами приносить мне свои. Я им говорю: "Я не собираю камни в промышленных масштабах! Вы {C}{C}{C}что – хотите испортить мне удовольствие?!"

– Наверное, они не знали, как выразить свой восторг.

– Может быть. Все они какие-то озабоченные, – сказала она, морща нос. – И их женщины – брр!

Как только что вернувшийся из Москвы, я не мог не заговорить о политике, новой кавказской войне… И о том, чем русский человек отличается от западного.

– Русский человек ориентируется на совесть, а западный – на закон. И не потому, что у одних закон плох, а у других хорош. Совесть тоже вполне западное понятие. И все же – это атрибут коллективного общества: тебе важно, как на тебя смотрят другие, ты видишь себя их глазами. Западное общество – индивидуалистично, в силу меньшей опасности существования, человеку в нем более-менее безразлична оценка другого, и свои взаимоотношения с этим другим он предпочитает осуществлять не лично, а через государство, то есть закон…

Я попросил у нее сигарету и закурил.

– Государство русский человек не любит, не понимает и не доверяет ему. Ничего хорошего, как ему кажется, он от него не видел. Для западного человека закон – это полезный работающий инструмент, защищающий его частную жизнь, а для русского – репрессивная дубина, от которой надо как-нибудь увернуться.

– Так и есть, – кивнула Аня.

– Раньше я тоже думал, что государство – это монстр, пожирающий людей. Теперь я знаю, что государство – это очень хрупкое образование, защищающее человека от гибели. Это структура, может быть, главная в этом мире, противостоящая хаосу, который отовсюду окружает человека. Это одно из самого важного, что я понял за последнее время.

Утром по раз навсегда установленной программе я повел Аню на Виноградный мыс. Это был форсированный темп, но она на него согласилась. Мне хотелось показать ей, что я тут открыл, словно приобщить к новой вере.

Это была не самая простая из прогулок: сросшиеся аркой кусты позади фундамента храмика неизвестной эпохи, похотливые извивы и изломы лавы, террасы, обвалы, ямы, каменные грибы и волны рыжего и бурого цвета в окружении белых известняков, и, наконец, красная скала с дырой, нависающая над морем и венчающая мыс. Она напоминала запрокинутую голову собаки или оленя. А рядом грот, который я назвал “Вход в ад”: гигантский черный пролом, – он походил на огромное женское лоно меж двух колен, распахнутых навстречу морю. Чтобы увидеть его – надо было встать на самом краю уступа, над далекой белой пеной. Усиленное эхом, море хлопало узкими волнами, будто стреляло из пушки. Обычно экскурсантам хватало минуты для полноты ощущений.

Закончив экскурсию, я беспощадно увлек девушку на небольшой белый пляжик – по новой опасной тропинке с катящимися из под ног камнями. Ее воля была сокрушена напором впечатлений, но тут она заколебалась.

– Ты уверен?

– Конечно! Доверяй своим ногам, – стал объяснять я, когда, подойдя к особо неприятному месту, Аня отказалась идти дальше. – Ставь ноги боком, поперек спуска. Ни в коем случае не беги и не наступай на камни: они могут покатиться…

Чтобы ходить по горам, ноги должны быть зрячими. Не надо думать, куда ступает нога – она сама должна находить опору. Долго живущий в городе человек забывает все это. Мышцы слабеют, координации нет, вестибулярный аппарат атрофировался за ненадобностью, – поэтому сперва все кажется страшным…

Аня слушала – и кралась за мной вниз на корточках, даже на заднице, сколько я ни уговаривал ее, что это неверный способ.

– Я боюсь высоты, ненадежных камней и крутых тропинок! – оправдывалась она с притворной капризностью.

Поэтому внизу я разделся и пошел вдоль берега, почти по шею в воде, держа одежду в руках, как партизан. Так было проще, чем по сухому пути. Аня сделала то же самое.

Пляжик был моим любимым, малоизвестный и малопосещаемый из-за сложности спуска. Сверху он казался белым, и такая же бело-лазоревая вода была налита в крохотной бухте – среди черных ноздреватых скал и острых, как позвоночник, островов. Голые мы купались в неподвижной голубой воде, лежали рядом на белых горячих камнях, пригубливая из одной бутылки белое инкерманское вино. Совершенно одни, совершенно свободные.

Небо краснело, бронзовело и постепенно сливалось с морем. И вот на весь мир опустилась розовая голубизна. Мы шлялись по пустому поселку, и я показывал ей примечательные по разным причинам дома. В сгущающихся сумерках мы вышли на край самого большого мыса, давшего имя всему этому месту, и смотрели на ночное море. Оно напоминало ровное желе, исчерканное полосами, словно письменами. И, конечно, у этих письмен был смысл, и умеющий их читать мог бы сказать и про морскую глубину, и про ветер, и про завтрашний день. Но в самом важном мы неграмотны, самое важное абсолютно недоступно нам.

Над мысом Айя поднималась огромная полная луна. Этот мыс – очевидный дом светил. Будь я древний человек, я воздавал бы ему почести...

На обратном пути я показал Ане полукруглое кафе над обрывом, которое держали мои знакомые. В открытое арочное окно, сквозь фигурную решетку, я увидел Юру и его жену Таню. Хозяева жестами пригласили войти.

Свет был почти потушен, играла музыка, на столе стояло домашнее вино. Кроме них здесь больше никого не было. Выяснилось, что Аня и Юра с Таней оказались счастливыми обладателями персидских кошек. Это – большая тема. Юра сознался, что стреляет по котам, охраняя свою породистую Марфу. Таня, уверенная и энергичная женщина, заговорила о строителях, которые ремонтировали дом, – естественно, негодных, которые все делают как-то извращенно-нелепо…

– В начале лета я наняла двух рабочих делать ремонт ванной… – И в ответ на насмешливый взгляд мужа: – Да, тех самых! Ты бы сам нашел!.. – Таня вошла в обличительный раж. Ее муж, сам строитель, просто пил водку, коньяк и улыбался. Мне надоело, точнее, я догадался, что Ане эта тема не совсем интересна, а, может, и болезненна, и начал рассказывать легенды о месте, в котором мы все жили.

– А мы ничего об этом не знаем! – с изумлением призналась Таня.

– Большое видится издалека, – утешил я.

Они явно не бедствовали: помимо разных бизнесов – летом они сдавали комнаты, превращая дом в небольшую гостиницу.

– Москвичи бронируют места за полгода! – хвасталась Таня.

Я купил у них за пять гривен полуторалитровую бутыль домашнего вина. Все друг друга немного развлекли.

– Местные люди безобразно не знают своей родины, – сокрушенно сказал я по дороге домой.

– Но все равно они приятные люди. Плохо только, что Юра стреляет по котам, – ответила Аня.

И пройдя несколько метров:

– Холодно. Можно я обниму тебя?

Так мы и шли обнявшись, будто у нас и правда что-то было, как наверняка решили Юра с Таней.

Я знал, что испытывать любовь – это собирать боль, даже если сперва все складывается как нельзя лучше. При определенных условиях симпатия, соединенная с желанием, порождают фантом под именем "любовь". И сразу пространство между людьми и обстоятельствами становится сложно, огромно и конфликтно. Разумные люди несомненно предпочтут остаться друзьями. Друзья – лишены пола и, значит, желания. Лишенные желания – они утрачивают всякий страх, всякое стеснение, как в детстве, когда секс вынесен за скобки совершенно естественно и без насилия. Отсутствие границ дает удивительно легкие отношения. Так же как и отсутствие тайных мыслей – об очевидной сладости, что досталась бы без всякого усилия, будто в идеальных условиях рая. Однако мы делали вид, что змей не соблазнял нас, и мы ничего не знали о древе, яблоках, добре и зле.

И все же легким и естественным вынесение секса за скобки казалось только снаружи. Внутри же шла борьба, так что я спрашивал себя: а нужна ли она вообще, не усложняю ли я все, не отказываюсь ли от того, от чего экспериментатор отказываться не должен?

Не так это просто: ходить вместе, интересоваться одними вещами, заботиться друг о друге, испытывать друг к другу симпатию – и не иметь права ни на один шаг. Одергивать себя и держаться в рамках дружбы…

Дома мы сели у камина с только что приобретенным вином. Аня призналась, что оставила желание соваться во всякие красивые, но опасные места.

– Давно живу, – сказала она, закуривая очередную сигарету, – так много сумела забыть. Забыла, что была архитектором, археологом, что хорошо плавала и ныряла, что не боялась высоты. Наконец, забыла, как рисовать…

– Видимо, осталось самое главное.

Она ничего не рассказывала о писателе П., своей последней любви. Зато рассказывала о многих других: художнике и фотографе К., сумасшедшем человеке, снимающем камни и небо и беседующем с огнем.

– Он научил меня видеть.

…О Саше Х., брызжущим художественными идеями, и его жене Асе, талантливейшей скульпторше, лепящей себе из глины детей, которых у нее нет. Говорила и об N., которую Аня знает с 12-летнего возраста.

– Мы с ней, как сестры... Но даже я часто не могу ее понять.

Я не поддержал эту тему. Когда-то очень увлеченный ею, я демифилогизировал N. настолько, что вообще лишился объекта. Она стала лишь еще одним поводом осознать, как плохо я разбирался в людях, и как много надо иметь информации, чтобы судить о них.

(окончание следует)
Tags: Голоса полосатого моря, Крым, беллетристика 3, картинки, рассказы
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments