Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Голоса полосатого моря (рассказ) - 2 (оконч.)





Утром, продолжая играть почетную роль экскурсовода, я повез Аню в Балаклаву. На набережной мы купили продуктов, вина и воды, и арендовали баркас до Инжира.

Внутри бухты, среди скопившегося прогулочного флота, море было прозрачным и тихим. Отсюда хорошо видны несколько красивых полуразвалившихся домов, что стоят на набережной с царского времени, когда здесь был курорт, а не морская база для подводных лодок. Туннели для этих лодок уходят глубоко в гору и видны теперь совершенно свободно. Это все, что смог построить совок. Тоже по-своему уникально, грандиозно и бесчеловечно. Кажется, что здесь изменился климат: вместо колонок и арок – голые бетонные стены и окна, как бойницы, суровые батареи и аскетичные ангары. Главным было победить в войне, и мирную жизнь превратить в ее перманентную репетицию. Государство рухнуло как мост, на который нагрузили слишком много танков. И мы теперь созерцали руины в квадрате – сразу двух государств, почивших в бозе. А если взять до кучи генуэзцев…

Но стоило выйти из уютной горловины бухты в открытое море – и нас закачало, как плот "Медузы" в миниатюре. Зато мы увидели уступчатый, полосатый, уходящий в голубую даль могучий Айя с курящимися на вершине облаками и желто-пепельную Генуэзскую крепость на обрыве горы, к которой, экономя время и силы, мы так и не поднялись. Сквозь брызги, проваливаясь в волны, мы плыли на далекие, малодоступные пляжи. Аня смеялась на носу лодки, все лицо мокрое. На ней была короткая формальная юбочка и футболка. Наш сидящий на корме гондольер, в белой майке и шортах, напоминающий куприновского грека, загорелый и гордый, завистливо косился на нее, словно на лакомое блюдо.

Полосатые горы поворачивались, силуэты становились выше, демонстрируя свою фортификационную мощь, и вот над морем повис профиль огромного пьющего воду носорога, спокойного, полного уверенности в своей грубой красоте. Недалеко от него, под обрывающимся в море плато, был нужный нам пляж.



Мы швартовались прямо к берегу, среди прибоя. Лодку отбрасывало в море и снова кидало вперед. Из нее оба выбрались мокрые и детски-веселые.

Закончив эвакуацию, я отпустил лодку и попросил не возвращаться, словно отрезал все концы.

На берегу никого не было, кроме пары голых художников, которые, верно, и жили тут, рядом со своими этюдниками, стоящими на скале. Им не было никакого дела до новой компании, как и компании до них.

Нагие и свободные, словно первые люди в раю, мы лежали на камнях, купались, ныряли, грызли сыр и запивали его вином. Теперь было холодно ей – и я обнял ее. Аня читала вслух Бродского. А потом мы спорили о поэзии. Я давно не писал стихов, зато много писал о них.

Вдруг из-за скалы появилась лодка, и из нее выгрузилось семейство с детьми: некрасивые толстые дядьки, еще более некрасивые и толстые тетки. За людьми появились огромные сумки с пляжными вещами и снедью, словно они приехали на месяц, а не на пару часов.

– Тут нудисты, – вскричала десятилетняя девочка, увидев меня и Аню.

И семейство пугливо скрылось за камень.

Нудизм не звучал для меня оскорблением. Голый пляж – хорошая терапия, которая помогает человеку вылечиться от комплексов, вызванных вечной одетостью и взаимной недоступностью. Тут все доступно, и женщина становится понятнее и реальнее – и потому не так желанна. Более того, в натуральном виде она редко бывает идеально красива: видны все телесные изъяны, которые исправляются одеждой и разнообразными женскими ухищрениями…

В отличие от семейства, мы ничем не связаны: лодка за нами не приедет, и мы можем оставаться здесь, сколько хотим. Главное – уйти отсюда до темноты…

Солнце катилось вниз, к морю, и начинало краснеть, как человек, над которым слишком вольно подшутили. Соседи благополучно уплыли. Мы, наконец, оделись, словно влезли в привычные доспехи и танки.

На тропинке, по которой мы шли назад, почти не бывает людей, а те, что попадаются – здороваются, словно со знакомыми. Вплотную к морю подходят горы, заросшие низкой кривой сосной с длинной хвоей. Два высоких утеса, как два ризалита, открыли опустевший двор очередного пляжа. Дорога, петляющая между заливами и заливчиками, через заросшие сосной и туей лощины, круто взбиралась в почти голую гору и текла тоненькой струйкой над обрывами, среди коршунов и неба. Она стоила путешествия по морю.

Аня оказалась хорошим ходоком. За более чем два часа обратного пути лишь попросила пару раз остановиться передохнуть перед подъемом. А курила как паровоз. Переплетенная ремешками своих сумочек и фотоаппарата, она напоминала комиссара в своих портупеях.

Уже в Балаклаве, куда мы пришли в темноте, она засмеялась:

– Я так и иду у тебя за спиной, как на горной тропинке!..

Ночью у камина она рассказала о своих поездках, работе, Туркестане, Грузии, горе Митридат в Керчи, которую капала много лет. О свих мужьях, пьянстве, которым заразилась в поездках, и от которого ее спасло рождение сына. Восемь лет она не могла смотреть на жест руки, поднимающий стакан ко рту.

– Я отказывалась кормить сына, чтобы выпить… – призналась она сокрушенно.

Аня причисляла себя к разряду "плохих матерей", хотя при своем сибаритстве и желании жить дома лишь лежа, сама зарабатывала деньги и одна воспитывала ребенка. Люди постоянно обманывали ее, может быть, потому, что она очень щедра и слишком хорошо относится к этим негодяям…

В последний ее день с утра мы не придумали ничего экстраординарного и просто пошли на пляж. На всем пляже мы были одни, голые, последний раз вдвоем. Мне было холодно и лихорадило.

– Я обниму тебя?

– Обними, но только ничего больше, – насторожено предупредила Аня.

Великий утешитель и лекарь, она сделала мне массаж и накрыла майкой. Однако я никак не мог успокоиться. Холод был, конечно, ни при чем. Я сходил с ума, едва не грыз камни на пляже, чтобы не проговорить того, чего мне хотелось. Мысли скакали в разные стороны.

Жутко слабо устроен человек… И я был так беззащитен здесь! Тем более с интересной незамужней женщиной, стосковавшейся по ласке. Тут все было против меня: полная свобода, ее открытость и отсутствие ложного стыда. Вдвоем голые мы лежали и ходили по укромным пляжам, где нам не было ни одного судьи. Если бы я был свободен…

Все же должны быть места, где человек лечится – от тяжести одежды, культуры, долга, страхов, навязчивого самоконтроля, стискивающего жизнь, как смирительная рубашка. Где можно раздеться, забыть, что ты чей-то муж, отец, гражданин, и поэтому обняться и обменяться телами, ни о чем не думая, наслаждаясь наивным существованием, у которого нет прошлого и будущего…

И, однако, я знал, как буду жалеть, и это мне помогло. Раньше у меня было много принципов, теперь осталось мало, – тем они были ценнее. Реализованное желание назвало бы это "просто приключением". Только ничего не бывает "просто".

Аня располагала к себе. Она была добра, у нее мелькали интересные мысли. И она могла быть настоящим другом. Без всякой любви. А в женщине это крайне ценно. Мы приблизились друг к другу до крайности – и… слава Богу, что до поезда осталось мало времени.

На вокзале Аня жарко поцеловала меня.

– Ты мне доставил огромное удовольствие!

– Такой малой ценой…

Не то чтобы ее тип красоты был близок мне. К тому же мы часто с ней спорили, очень по-разному глядя на мир. Но ее характер мне нравился. Теперь будет проще и скучнее. Я не воспользовался советом Чехова – изменить жене, чтобы стать хорошим писателем. Нет-нет: не просто так, а ради нового опыта (и новой вины), конечно! О чем же я могу писать, чему учить? Воздержанию? О да!

Может быть, я хотел сломать стереотип, что мужчина и женщина в подобных обстоятельствах обязательно становятся любовниками?..

И я понял одну вещь: всякое уединение с женщиной – опасно. Людей швыряет друг к другу с первобытной силой. Быть голым на людях – в этом есть свой кайф. Но быть голым наедине с женщиной, это уже не кайф, а крепкое вино, которое ударяет в голову. Тут за три дня сблизишься так, как в Москве за три года не сможешь. И многое поймешь – насколько в этой ситуации друг другу можно доверять. Потому что одно слово – и событие уже не прогнозируемо: ты просто не сможешь сопротивляться. Эта сверхбеспомощность, покорность року и капризу – интересное состояние. Редкое. Во всяком случае, у такого рассудочного человека, как я.

Понял я и другую вещь: что при такой свободе любое внимание к женщине, любая любезность и даже просто хорошее поведение – превращается в «любовь». Женщина доверчиво бросается тебе навстречу, а ты из благодарности и легкомыслия тоже. И так безо всякой любви может возникнуть та пошлая отпускная причуда, называемая "курортный роман".

Поэтому я и не хотел возить женщин в Крым. Я знал, что околдую их, может быть, не я сам, а эти пейзажи и море. У меня слишком сильное оружие. Но этим я стану уязвим сам. Создам себе кучу переживаний. Я придумал это место не для того, чтобы соблазнять женщин. "Сталкер не должен входить в зону с корыстной целью". Мне не нужны эти победы.

Но одинокими вечерами я мечтал о них. Жена сказала бы, что я очень нестоек, и была бы права. Мы все время с ней в борьбе – это отнимает много сил. И вот я бегу сюда – а здесь другое: с плохими людьми – плохо, с хорошими – едва ли не хуже. Без людей – плохо тоже. Я все время в полном вооружении. Это очень утомляет.

Жена никогда мне не звонит. Это же так дорого! И вообще, зачем я уезжаю? Лишь для себя! Вот и она будет жить для себя. А еще работа, ребенок. Много проблем, какая уж тут любовь!..

Я убегаю не за любовью, но за ее заменой, рисунком трепещущих теней на стене под красным яростным солнцем. Когда кровь стучит в венах, глаза зорко высматривают непрочные камни, а ноги несут тебя, словно во сне, вниз – к вечно недоступному, как мираж, морю.

Трудно быть одному там, где все располагает к наслаждению, под острой радиацией небес, с полуобнаженными наядами, плавно скользящими вдоль линии прибоя. Хорошо, когда есть эрзац жены, человек, которому ты позволил, пусть на недолгое время, владеть тобой. Новые жены всегда самые лучшие, в том числе и эрзац. И так ли с Аней всегда хорошо, как было в этот раз?

А, в общем, она была просто уставшей женщиной, которая смогла в этом году многое сделать и поэтому все время засыпала. Сороковник – это не шутка.

***

Свято место пусто не бывает.

На моей улице живет девушка, лет двадцати, по имени Света. Я встречал ее и в прошлом и в позапрошлом году. Мы здороваемся как знакомые. Этим летом я дважды видел ее на пляже. У нее изящный коричневый купальник на одной бретельке, что-то вроде короткого античного хитона. Она всегда с младшей сестрой, без обязательного для этих мест молодого человека. Не красавица, но в ней уйма обаяния. Заколка в волосах, прическа, поза, в которой она сидела на камне, изгиб опорной руки – лишь женщины могут выгибать локоть в обратную сторону. В ней есть что-то от N.: в манере держаться, в улыбке, снисходительной и высокомерной, в смехе, когда обнажаются все зубы, большие и ровные, в привычке смотреть на мир сквозь темные очки. Даже в надменных фразах: "Стоило тебя воспитывать столько лет!.." – в адрес сестры, хотя и с местным акцентом. Накинула на плечи дешевый голубой халат и стала еще изящнее. Так и пошла в нем наверх. Женщина – красивое создание.

Я здесь уже почти две недели и начал тосковать. Тут слишком спокойно и никакой информации. Могут случиться какие угодно катаклизмы, провалиться полмира – тут проглотят и не заметят. Вот и я в местном вкусе веду совершенно растительную жизнь. Без общения мозги закаменели. Если и забредали какие-то мысли, то о женщинах, как это ни пошло.

Вдруг испортилась погода. Но и в такую Севастополь любезен мне. Тепло, воздух влажен и насыщен запахами, как всегда после дождя. В атмосфере покой и ленивая сонливость.

***

День отъезда – естественно, прекрасная погода. Я закончил все дела и пошел на море. Меня встретил абсолютно пустой пляж, словно в первый день. И как в первый день, я долго купался, на этот раз прощаясь с тем, что не может надолго быть моим.

В этом сентябре я ничего не видел, почти никуда не ездил. Зато я первый раз рисовал. И сэкономил кучу денег. Сорвал в Москву несколько кистей нашего винограда.

Я люблю этот путь, от Инкермана до Симферополя: валы зеленых гор с белой пеной обрывов рвутся в сторону южного берега. Между ними зияют ущелья Качи-Кальона, Салгира, Бельбека и Альмы. Их белые стены горят в вечернем солнце над зелеными холмами. Такая же картина открывается с вершин пещерных городов, куда я лазил теплой крымской зимой.

Я уже полтора года живу без заграничного паспорта, словно остального мира снова нет. Моя заграница – здесь, откуда так хорошо слышны "голоса полосатого моря". И еще слышны далекие тихие звуки того, что однажды пронесется как ураган и разметает мою жизнь на части.

Но мы не умеем читать эти знаки. В самом важном – мы неграмотны.



Tags: Голоса полосатого моря, Крым, беллетристика 3, картинки, рассказы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments