Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (16)

 

После дурдома она сказала себе: и хрен с ними. Все не так плохо. Знамя упало, зато рядом вдруг открылась настоящая свобода, о которой они все время мечтали.

Как-то сразу, в одночасье, они перестали быть маргиналами, их истина засияла, как волосы, вымытые после долгого стопа. Пора было получать дивиденды за стоицизм и одинокий нонконформизм. Но тут выяснилось, что бревно вместе с Лениным несло сто сорок человек. То есть: все были нонконформисты, все хотели дивидендов за страдания, вся страна… Неформалов оттеснили профессионалы, эксперты и практики. Люди сжигали себя в зарабатывании денег в короткие сроки. Можно было все: воровать тоннами, грабить поезда – или создать совой театр. Что-то лопнуло на стадии проекта, что-то накрылось в ходе реализации. Самым долгим оказалось издательство. Они решили делать дешевые покет-буки, причем за счет клиента. Плюс классику. Тащили дело вчетвером, потом вдвоем. Отчего оно все равно лопнуло. Зато Матильда приобрела неоценимый опыт и знакомства.

 

…Все они стали приятелями, весь второй дивизион литературы, все запасные игроки первой сборный, редко выпускаемые на поле: лишь по большому блату и мольбам. Вечно злые и подозрительные.

Раньше они считали себя андеграундом, теперь – авангардом. Но литература их была столь же ущербно-умственна, сколь и стерильна, с той же степенью проблематичности или духовной эффективности, как вышивание по канве. Изображение в ней было крайне маломощно, дистрофично, однообразно в используемых приемах. В результате она теряла отличительное свойство искусства – драматический эффект. Человека не было в их произведениях. Все, что от него оставалось, это точка приложения их насмешки. По существу, они уже угробили человека и его мир, сведя его до трупа, а себя до патологоанатомов при нем, так что даже муха по сравнению с человеком выглядела гораздо выразительнее и возвышеннее. Такова была их реакция на мир и его литературу. Такова была ее реакция на них.

Тогда-то она познакомилась с Ренатой, их, писателей, интеллектуальной маркитанткой, работавшей в модном издательстве. Она была начитана, метеорна, добра, влюбчива, свободна (в смысле – не замужем, без детей). Мысли, вкусы, взгляды ее были – образец нормальности. Жизнь – сплошная авантюра. Она всех любила, всеми увлекалась, имела заниженную самооценку и неизбежно попадала в очередную жизненную аварию, что никак не меняло направление полета. Она выгодно отличалась от писателей: наивностью и отсутствием зависти.

Матильда постриглась, помолодела, стала одеваться как богема и сделалась еще самоувереннее (главным образом визуально). А потом в Большой Машине произошел сбой, и ее вдруг пригласили в замок Вест-Веста, в круг экспертов и практиков: заменить заболевшего товарища. Издательство было тоже новое, но с большими амбициями и неплохими деньгами, особенно первое время. Все получалось отлично, пора было начинать жить всерьез.

Noblesse oblige: она стала ходить на литературные вечера и презентации. Официальная часть – была необходимой жертвой, которую приглашенные и участники приносили ради того, для чего они на самом деле собрались. В буфете и начиналось настоящее общение. Собственно – это и считалось “культурной жизнью”. И отмени это, поняла она, – поднялся бы вой до небес и, пожалуй, кто-нибудь сдал бы лиру в утиль и пошел устраиваться дистрибьютором.

Тут, в буфете, она познакомилась с литераторами уже первой сборной. Из высшей лиги. Чьи герои были невысокого роста, оскорблены и унижены жизнью, обойдены счастливой судьбой… Драматический эффект был хорошо пришит, сцены грамотно выстроены, дозировки эмоций продуманы, концентрация жалости – в классических для русской литературы пропорциях (то есть больших). Вероятно, от успеха неудач своих маленьких героев, сами писатели были сыты и довольны собой и жизнью.

Как бы она хотела быть такой же уверенной в себе и довольной! "Надо попробовать попробовать"… – уговаривала она себя.

Она старательно старалась ослепнуть, не до конца, но как получится. Уж слишком тут все делалось всерьез, и каждый тут был – фигура! Поэтому все, что он делал, было монументально по определению. Она-то считала, что расширяет угол зрения, не изменяя принципам. Напротив – прокрадывается с контркультурным динамитом в логово врага. Но и враг был хитер: соблазнял настоящим делом, опаивал возможностью влиять на души… И ничего не давал.

…Из хиппизма она выползала как из тесного дома, как из секты неполноценных витий и самозваных юродивых – под крыло творческих союзов, профессиональных объединений – к творцам и практикам. Претендентов тут было, впрочем, слишком много, чего никогда не бывает в хорошем деле, чего никогда не было у хиппей. Там нечего было ловить, туда шли от отчаяния или романтики.

 

Они прожили вместе десять лет, не мирно, не заводя новых детей (и без того было нелегко), когда все чаще стали литься беспричинные слезы. Они не досаждали друг другу, не несли никакой вины, может быть, даже все еще любили друг друга.

Почему все стало так сложно?

Она была мостом, соединявшим Дятла с нормальной жизнью. Но мост оказался для него слишком обременительным. Не он захватывал с ее помощью плацдарм с той стороны, но, наоборот, эта жизнь пробиралась по мосту и жалила его на "его" стороне.

Изгой едва не с рождения, связавшись с хиппи, он научился воспринимать это состояние радостно. Но праздник закончился, свежее вино перестало пьянить. Вместо него текла грязная отравленная вода.

Порой он казался ей сумасшедшим. В их кругу это было почетное звание, и все считали себя в той или иной степени его достойными. Пережив трип, врубались, что могут летать. Летали с летальным исходом. Верили в магию или астрологию. Гадали по картам таро и несли шизофренический бред об устройстве вселенной.

Но Дятел, кажется, был достойнее всех, во всяком случае, время от времени. То и дело его охватывали глубокие депрессии, длившиеся неделями, тяжелое, невыносимое для нее состояние. В таком он однажды угодил в дурку – и с трудом оттуда выкарабкался. После чего решил лечить свои крутняки на пустом месте сам.

Иногда она предчувствовала их приход, иногда они наваливались внезапно, как снегопад летом. Это было особенно досадно. Не она ли была такой любящей, красивой? Не ею ли восхищается всё ее издательство? Но не он. Он смотрит на нее, как на врага. Будто не узнает.

– Откуда это берется? – спрашивала она Ренату. – В людях? В общем, любящих и моральных… Эта ненависть, это окаменение?

Задавая вопрос – она имела в виду и себя.

Она и теперь испытывала к нему сентиментальные чувства. Может быть, она поспешила проявить инициативу, как она всегда спешила? Вот и получила. Вот и страдает.

Секс был для нее сродни таинству, тем – что делают только двое под покровом темноты, словно преступники, словно приобщаются к чему-то запретному и великому. Это одновременно становилось и актом доверия друг к другу: вы сообщники, вы понимаете ответственность того, что делаете, это уже навсегда останется между вами, это уже нельзя будет отменить. Секс становился договором и даже моделью восстановления изначальной неразделенной двоицы, Пуруши, Адама Кадмона, Антропоса…

Его секс был холодным. Он не растворялся в нем, даже в этот миг охраняя свою независимость и право на созерцание эгоистического пупа в голове. Бывали периоды такой эмоциональной холодности, что у них не было ничего месяцами.

Нет, не такой жизни она ожидала! Не такой. В первые годы он играл на гитаре после каждого совокупления – в качестве покаяния.

К семейной жизни он пришел, словно дворянская барышня, с убеждением, что этого нет – и это совсем и не нужно. Тело пугало его. Женщина пугала его. Перед ней он испытывал страх и беспомощность – перед ее естественностью и природностью. Яркий бутон – корнями держался в земле, грязной, мокрой и темной, не разговаривающей, отдающей одни приказы. Страстно ищущей летящее по ветру семя, чтобы, схватив его, согреть в мрачной утробе – и выдать на гора новое обреченное существо.

Женщина была рабыня, превращающая воздушный бестелый кислород любви – в плоть и боль.

С такими мыслями – он сам не жил и не радовался, и не давал жить ей. Тяжелый ужасный человек! Ходячее воплощение депрессии и ненависти к бытию. Все умирало вокруг него. Все разъедали кислоты его скепсиса!

Он даже пить не мог, как пили бы другие в его положении, или торчали  – и тогда на короткое время обретали гармонию. Такой человек должен жить одни, не отравляя другим существование. Когда-то такой добрый и чуткий, наивный и даже страстный, он стал желчным и нетерпимым. Неспособным ничего изменить. Если раньше его слабость, его беспомощность была трогательной, то теперь это стало обузой, тяжелой телегой, которую тащили они оба по раскисшей осенней дороге.

Новая жизнь хотела действий. Не разового геройства, не святой битвы с ментами, а ежедневного нудного труда, где вчерашний герой слушал приказы лысого боса, требующего дисциплины, производительности и любви к простым истинам. За что боролись?!

Он презирал сам себя за невозможность владеть собой, неумение совершить поступок, то есть отречься от "идеалов", от того, что просто и приятно, что тешит тебя, уйти со своего поля, где ты один герой и воин, перестать быть Дон-Кихотом, а стать Санчо Пансой – причем не при Дон-Кихоте, а при боссе из прежних комсомольцев, в костюме и галстуке. Ради чего? – да ради нее!

Из-за этого она и восстала, тихо, но неуклонно. Иногда ей казалось, что самое естественное для него – покончить с собой. Ибо зачем так жить и мучиться? А кто она: санитарка при обреченном бойце?

 

Он тоже помнит: она хвалила его, слушала его гитару, называла универсальным человеком Возрождения. Пока они не стали жить вместе. После этого не слушала его игру ни разу. И не интересовалась его рисунками. Зато ей очень важен стал вопрос денег.

Конечно, уйдя от родителей, они столкнулись с этой проблемой. Но не настолько же она была серьезна, чтобы так из-за нее париться!

Он тоже ждал другого. Несколько раз они почти расстались. Почему из этого тоже ничего не вышло? Он все чаще стал вспоминать пещеру, символ чистоты и прогрессивной борьбы с ветряными мельницами. Там было очень трудно, очень грустно, но он был не готов отказаться ни от одного миллиметра земли, завоеванной в тех боях.

Трудно жить со своим двойником женского пола. Их сходство, разделенное полами, превращалось в векторы равной силы, направленные навстречу. Они глядели друг в друга, как василиски, окаменев, не делая ничего, парализуя силы друг друга.

И он решил уйти. И она тоже. Это было всего год назад. Они не жили вместе несколько месяцев. Она не знала, что с ним происходит. Скучала и томилась, но держала слово: ушла так ушла. Если он вернется, то каким-нибудь другим. Прежним он был ей не нужен. И однажды он вернулся.

– Никогда, никогда! – сказала она безапелляционным тоном. Но опять оказалась в его объятиях. Она просто не могла оттолкнуть его, как любого другого, его, так глубоко проникшего в нее за эти годы, так не отпускающего ее.

– Отпусти меня, отпусти! – молила она.

– Никогда, – говорил он с мрачной жестокостью. – Никогда ты не будешь ничьей больше. И не надейся.

– Ты мучишь меня! Ты убиваешь мою жизнь. Зачем ты держишь меня? Ведь у нас все равно ничего не получится.

– Когда-нибудь получится.

– Я старухой стану.

– Хмуриться не надо – Лада. Даже если станешь бабушкой...

– Вот, ты уже смеешься. А мне совсем не смешно.

– На великое дело надо идти радостно.

– Я не хочу на него идти.

– Значит, считай, что я тебя заставляю.

– Но я не вещь!

– Ты не вещь. Ты главный приз, и я его никогда не отдам.

И все началось снова. Но что-то с ним и правда случилось: после разлуки она увидела другого человека. Его природная аскеза сменилась неожиданной страстностью, словно он решил жить беспамятно и вдруг, как другие. Откуда он все это узнал – эти бессознательные движения на грани интуиции? Он никуда не спешил, он будил ее тело терпеливо, как приручают животных, чутко, как опытный врач, чувствуя здесь или там боль и недоверие к себе. Он прежде всего добиваясь, чтобы ей было хорошо. Она не знала, что людям может быть так хорошо от близости друг с другом. От таких простых вещей. Приближение, замедление, короткая ложная ретардация, даже ретирада, новый прилив нежности, одна волна, другая, словно ты в море, или любовь – море. Ну, конечно! И вот ты захвачена потоком, тебя уносит, тебя смывает, сметает, тебя нет. Она никому никогда об этом не расскажет.

К своему стыду, она, может быть, первый раз в жизни испытывала желание. Напряжение разом схлынуло, и наступила легкость почти маниакальная. Она не могла перестать смеяться, словно накурилась травы. Но она ничего не сказала ему. Откровенность в некоторых вещах не была у них принята, как обсуждение своей изжоги или цвета поноса. Это не приближало к решению главных вопросов – поэтому и оставалось за кадром.

Странно, именно через этого аскета она открыла для себя мир секса, который согревал их как последнее средство быть рядом.

<Это практически середина рОмана, так что не отчаивайтесь: берег близко...>

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments