Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (18)

Вернувшись в Москву, прожужжала Антону все уши этим Манигом, в одночасье ставшим ее героем.

Потом она узнала, что Маниг беспрерывно говорит со всеми о ней, не исключая, кажется, даже свою жену, что уж было чересчур.

Маниг работал в отделе светских новостей глянцевого журнала. После, а зачастую и вместо работы приезжал к ним в издательство. Приезжал не один, а в компании фотографа, с которым работал в паре, молчаливого пьяницы.

Все женщины в отделе бросали свои дела. В их производственной тине было праздником явление любого балагура, озорника и шалопая,  разящего от дверей новой историей или сплетней. Маниг подсаживался к чьему-нибудь столу, насмешливый и милый, с цветочком, шоколадкой, початой бутылочкой конька: по виду – легкая добыча, но всегда как-то ускользавший, стоило кому-нибудь из женщин подойти к нему слишком близко. На хитром лисьем лице написано: "Знаю я вас, чаровницы, не обольщайтесь!" В их издательстве он, якобы, пробивал свою книжку.

 

Увы, книжка была предлогом, – и виной тому была Матильда. Иногда он говорил с ней так, словно прилюдно раздевал ее, требуя откровенности. Ей казалось, он лишь разведывал, например, куря с ней в коридоре: насколько бы ее устроило, если бы он держал данное слово?

Она знала цену таким словам. Матильду удивило бы, если бы он его сдержал. Удивило и обидело. Однако она, на ее взгляд, ничем этого не выдавала. Не напоминала, впрочем, тоже.

Маниг подарил свою книжку: самиздатский, любовно переплетенный сборник рассказов. Выслушал ее восхищенный отзыв (несколько преувеличенный, так как высказывался, все же, знакомому). И лишь потом взялся ухаживать по-настоящему. По циничной писательской манере – приглашать поехать к нему в гости. Звал в Питер, откуда был родом. Почти год он, как верная Личарда, ходил к ней в издательство, исключительно видеть ее, как некогда Джон, готовый въехать в ее жизнь, как конница Буденного в казачье село.

Уже тогда, издав, наконец, одну, довольно бурно обсуждавшуюся в их кругах книжку, он обнаружил все признаки самоумаления и безнадежности. Он может, может! – чувствовала она, читая его грустные рассказы, но, как и многим, что-то мешало ему. Поэтому он пил, так же, как и другие. И тогда становился слабым, сентиментальным, страстным и сумасшедшим. Дрался в пьяном виде и один раз чуть не был избит до смерти. Теперь в нем все зашкаливало, словно он спешил жить и собрать как можно больше опыта, плохо и хорошего, чтобы было, что описывать и рассказывать Матильде. Он буянил, как человек, долго сидевший в клетке, а потом на недели впадал в депрессию и покаяние. Ибо считал себя православным. Казалось, он не очень ценил жизнь, и словно искал кого-нибудь, кто его удержит, успокоит, скажет, что все хорошо. Жена, надо думать, с этим уже не справлялась.

И его хотелось спасать – от него же самого, он пробуждал в женщине инстинкт материнства и заботы. А за наградой он не постоит!

 

Она томилась. Хуже всего, что у Манига были жена и ребенок. По его словам, его это уже не останавливало.

– Меня остановит теперь только пуля, – бравировал он.

Не то, чтобы она хотела романа. Просто она считала, что стоит большего. И Антон не ценит ее так, чтобы у нее появилась эйфория жизни. Как ее ценят все остальные мужчины, которых она встречала. Он даже не мог понять, каким искушениям она подвергалась – все эти годы, пока почти как монашка жила с ним.

Долг прежде всего. Перед сыном, перед моральными нормами, которые никто не отменял. У нее есть своя честь. Гордость, наконец. Унизил ли Антон ее гордость? Нет пока. У нее нет формального повода бросить его. Хорошо было бы его выдумать.

Зато Маниг, встретив лояльное отношение, воспрянул духом. Но она не хотела жизни без любви, тем более секса. Это унижало ее. Конечно, она была слишком рассудочна, чтобы считать секс хорошим средством, ценным при любых обстоятельствах.

Но теперь на работу она ходила исключительно, чтобы увидеть одного человека, послушать его рассуждения об искусстве.

Маниг никогда не был доволен собой, его требования к результату были максимальны. Писателей и поэтов он считал последней жреческой кастой, хранящей предания об откровениях, за что и не любил их Платон и все, кто боится неясного, посягающего на зыбкие границы реальности.

– Шаманство дикой лисицы – как враги называли творчество Ци Бай-ши, вот для меня лучшее определение искусства! – вещал Маниг. (Он любил все китайское.)

А еще он преподавал культурологию студентам Гуманитарного университета, лишь лет на десять-пятнадцать старше них, поэтому брал не возрастом, а вдохновением. Однажды он пригласил на свою лекцию Матильду.

– Атлантида – тоска греков по своей античности, – рассказывал он притихшей группе. – Каждому времени, каждому народу нужна своя классика: отдаленный период, создавший абсолютные образцы в искусстве, в жизнестроительстве, на которую можно ссылаться, опираться в творчестве или в жизни, не боясь совершить ошибки, не опасаясь показаться смешным. Это то несомненное прошлое, которое нужно настоящему как немного демагогическое орудие для корреляции отклонений истории.

Тут царила похвальная демократия, и студенты бурно обсуждали каждую телегу препа, ничему не веря на слово, чувствуя редкую возможность участвовать в процессе поиска истины, а не быть его жертвами. Раньше этого нельзя было себе и представить! Полтора десятка молодых щенков с азартом наскакивало на матерого волка, а он лениво отбивался, а потом снова брал слово, чтобы сообщить новый тезис.

– Культура – есть уточнение идеала. В течении всей истории она развивалась по спирали вокруг некоего искомого стержня, то ближе приближаясь к нему, то вновь удаляясь. И эпохи, когда идеал был почти различим, – мы зовем классическими. Для этих периодов характерно несколько веков предшествовавшего развития, в течении которых складывалась сумма приемов. Совершенствование приемов одновременно с выработкой строгой концепции существования (когда привычка к послушанию и труду давали предпосылки свободы) – вот из чего в определенный момент рождалась классика.

И снова на тезис отовсюду сыпались антитезисы, как правило довольны наивные, но, во всяком случае, отражавшие неравнодушие к вопросу.

– Правда эллинизма в том, что высокая красота – всегда этична, у нее нет дистанции между намерением (идеей) и поступком, ибо она сама есть сразу и идея прекрасного поступка и его результат. Свидетельство тому – что и прекрасный поступок по отношению к человеку (высшая форма отношений) и несомненное достижение в области искусства вызывают одно и тоже чувство – восхищение!

Студентки были от него без ума. Он, смеясь, показывал их любовные записки, приглашения на свидания. С особо красивыми и одаренными он вел тонкую иезуитскую игру, делая их центром несколько иронического внимания группы, как бы обнадеживая, но не подпуская близко.

Она сама теперь была, как эти студентки. И когда он не появлялся, весть день проходил в скуке, мелких стычках и головной боли. Как уже давно все дни.

Они ехали, а потом шли почти до ее дома, потом ехали/шли обратно. И только говорили. Только держались за руки. Подсвеченный университет на Воробьевых горах казался тающим куском сахара в стакане ночного чая.

В версии для Дятла это называлось уезжать на задание: презентацию, вручение премии, творческий вечер. Иногда это и правда было так. И Маниг, естественно, там тоже присутствовал. 

Видеться для них стало насущной потребностью, как наркотик. Она не находила в этом ничего зазорного. Она никого не обманывала. Почему она не может общаться с интересным для нее человеком? Иногда она приходила с Манигом домой – и Антон, вроде, был рад ему. Они спорили о политике и литературных репутациях. Маниг был все же настоящий писатель, выпускник Литинститута, лектор на ставке, не то что дилетант Антон, все время глумившийся над писателями "с дипломом" и поднимавший вопрос, чья позиция правильнее?

Он по-прежнему писал свой "роман", не имевший конца и края, грозящий вместить в себя всю вселенную и учения о ней. Иногда он объяснял суть своего метода:

– Рассказ возникает из догадки, догадки о жизни, догадки о поступке, следующем из догадки о характере, который является догадкой о человеке, может быть, конкретном. Рассказ строится не на несомненном, но на вероятном, не на факте, но на предположении фактов, на восстановлении недостающих кусков (среди реально имеющихся и всем хорошо известных). По существу, рассказ – это легенда о реальности, где вымысел рассказчика соревнуется с вымыслом действительности.

Он писал его, как одержимый, тратя на него все свое время, все время, которое мог бы провести с ней, в том числе и ночью. Хуже всего было, что все эти жертвы были напрасны, и она отлично это видела. А он говорил в оправдание:

– Я пишу исключительно из своего нонконформизма, потому что считаю творчество единственным назначением человека и единственным способом приблизиться к истине. Никто не может решать: есть у меня право на него или нет. Это и совки не могли, тем более никто не может теперь. Но теперь торжествует утилитарная точка зрения: это должно приносить деньги. Ты писатель, если можешь заработать на жизнь.

– А Достоевский – писатель? А он-то уж мог заработать на жизнь своими романами, – возражала она ему.

– Ну, если ты считаешь, что Ельцин равен Александру II, а та Россия этой.

– А ты – равен Достоевскому.

С ее точки зрения – все это были попытки не жить в реальности, прикрываясь высокими словами. Когда-то, когда она была моложе, ей это нравилось. Тогда она считала, что кто-то никогда не даст им войти в реальность и завоевать ее. Ну, значит, и хрен с ней. Мы создадим параллельную реальность и будем в ней счастливы. Это и было их догмой. Их всех догмой.

Но с тех пор много утекло воды. Тот, кто не притворялся творцом, а был им, пусть и не такого "возвышенного" масштаба – доказал это публикациями и успехом. Кто умел писать не для себя и не принципиально в стол, работая на поле, где дилетант не отличается от мастера, а хороший текст от плохого, но кто убедил, что его мысль и воображение кому-то нужны, чего-то стоят с точки зрения сложных законов профессии. Нет ничего сладостней и легче, чем считать себя непризнанным гением – в силу своей особой честности и недоступной профанам мудрености. Все стоящее обязательно пробьется, считала она. Настоящий текст – очевиден для специалиста, пусть вся его идейная оснастка враждебна ему. Конечно, тут очень много привходящих обстоятельств, но крайне редко бывает, чтобы настоящий гений рано или поздно не нашел признания.

Жизнь позволила ей теперь общаться с этими гениями или полугениями, которые не всегда нравились ей, но, во всяком случае, делали дело, а не притворялись, что делают его. Ей надоели обещания, сослагательность, завышенные амбиции. Ей хотелось: да – да, нет – нет, ей и самой хотелось доказать, что она настоящая – в отличие, увы, от многих, с кем она общалась раньше, и которые были хороши лишь в очень специфических условиях тяжело больного совка.

Маниг, надо отдать, должное, всегда щадил Антона, более того, был готов пристраивать его творения по мере сил в знакомых издательствах, только из этого почему-то ничего не выходило. И если раньше он, порой, довольно горячо спорил с ним, то скоро перестал, глядя на него с каким-то сожалением, словно на проигравшего. В том числе и в любви.

 

Муки женщины, начинающиеся с разрывания девственной плевы и кончающиеся родами. Да и этим не кончающиеся, а начинающиеся с новой силой. Муки любви, муки измен. И при этом женщина – рада жизни и принимает ее со всей ее хирургией, болью и дурью.

А мужчина – нет. Так кто же более мужественен?

Что он может возразить? Что мужчины ходят на войну? Это – вот эти мальчики с тонкими руками и длинными волосами? Он защищает семью? От кого и как? Скорее, это женщина защищает семью и его в придачу.

Может быть, поэтому Дятел с какого-то момента стал активно искать свое мужеское начало, доказывая ей что-то. Только было поздно.

Из разговора с Ренатой:

– Почему может путешествовать только Одиссей, а Пенелопа – его ждать? Особенно, если его и нету вовсе. Тот, который рядом – разве это он? Это просто очередной жених. Их может быть два, десять. Якорь, который держит лодку.

Иногда, конечно, ее надо держать: ой, держите, сейчас уплыву!

 

Что же это такое, что такое?!... Вот оно, – так она и знала… Не могла ни о чем думать… Идеал ума, красоты, деликатности. Теперь он ей дороже всего.

Случается, что один дух бывает так восхищен другим духом, что, не зная, что для него сделать, хочет обнять, ласкать, тереться. Это, догадалась она, совершенно опровергает Фрейда. Может быть, такое чувство испытывали ученики к Сократу. Не тело чего-то там сублимирует, а дух, в приступе восторга и благодарности, – ищет мучений и уз. Которые в этот момент тоже кажутся сладкими.

Такого раньше не было. Увлечься кем-то, кто совсем не твой. Увлечься, не будучи свободной. Может, она не знала раньше любви – а вот это любовь и есть? Господи, как страшно! Что же это такое? Просто ангина какая-то – и хочешь излечиться, а не можешь. Больше не принадлежишь себе. Тело реально болело, она казалась себе разбитой, может, от постоянной происходившей в ней борьбы.

Так и есть, констатировала она: у нее болезнь. Она всегда на качелях своего настроения. Раньше оно было в основном веселое. Теперь, если качели и имели некоторую устойчивость – то лишь в нижней точке уныния. Когда уже почти нельзя терпеть. И тогда немного отпускало. Наступало краткое воодушевление. За весь этот год она так и не разобралась – обстоятельства ли произвели первый толчок, или сами качели спровоцировали обстоятельства?

Последний провал был особенно глубоким. Начался он, кажется, в ту ночь, когда вместо обвала любви, которого она так ждала, все обвалилось для нее слишком быстро (из-за него). А в душе страшный голод, который ничем нельзя утолить.

Она уже давно подозревала, что потеряла вкус к жизни. Любовь была последним достаточно подлинным ощущением.

И все стало складываться одно к одному. Кончились деньги. Сломался кран, телефон. Они были столь божественно не от мира сего (“функционально безграмотны”, как это называлось в одной перестроечной статье), что, в то время, как их собственное колено под раковиной было сломано и текло, и достать другое было нереально, все это время (много лет) у них в ванной на виду валялось другое колено, оставшееся, по-видимому, от прежних жильцов, но на которое они так и не смогли обратить внимание. На улице женщины с толстыми ногами и перекисью, низкорослые напряженные парни в широких штанах, пьяные с гримасой пресыщенности, посторонние мужики в пальто с низкой талией. Рубль опять падает, как пьяный у ларька. Нету даже солнца, хоть ждать его и не по сезону.

И вот все это вылилось в единственную мысль: все бросить и уехать!

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment