Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

Матильда (19)

VI. ПИТЕР

 

…Провалы в памяти. Она не могла вспомнить: было ли это во сне или наяву? Жизнь ли стала такой бледной или сны такими ярками? Как воспоминания в дурке. Не готовится ли она туда снова?

Она попала туда – конечно, из-за Дятла, его очередного нервного срыва. А ей самой тогда нужна была помощь. Эпоха веселья кончалась. Не найдя помощи ниоткуда – она решила спрятаться в краткое безумие. Женщины умеют такое делать. Тогда в дурке ее едва и правда не залечили до сумасшествия. Но сумасшествие сумасшествию рознь. И то, которое текло в ее крови  теперь и толкало в спину, было хотя бы сладко на вкус.

 

Картина собиралась по кускам, как страшное воспоминание, запретное и волнующее, как грех.

…Город был промозглым и ветреным. На вокзале ее, естественно, ждал Маниг. Официально она поехала к своей тетке, а на самом деле – встретиться с ним, чтобы что-то "выяснить в своей жизни", как она это называла. Для себя она это определила: экспедиция особого назначения.

Весь день они гуляли по городу.

– Ты чувствуешь! – кричал он ей с пьяной питерской экспрессией: – Женщины пахнут апельсинам и ананасами! Когда я вас вижу, кажется, что жизнь создана для того, чтобы любить!

Он был возбужден и казался не в себе. Все было с перебором. Она улыбалась: когда тебя любят, даже зима может быть прекрасной. И когда ты сама любишь, хотя бы из благодарности.

Щадя ее, он находил маленькие дешевые кафе – где они грелись, пили чай и не говорили о главном. Говорили о пустяках: искусстве, Питере, друзьях… Он заводил ее во дворы, прекрасные, загадочные, как катакомбы вымершего города. У каждого была своя история. Здесь они пили вино из горла. Он хотел пить вино все время и заставлял ее.

– Всегда мечтала жить в Питере, – сказала Матильда.

– Провинция… для вас – москвичей.

– Разве? Докажи.

– С полпинка. Знаешь обиду питерца, когда он переезжает в Москву? Тут он был ферзь, все его любили и ценили, а там – никто. Каждый сверчок, мол, знай свой шесток.

– Просто на своей территории всякое животное чувствует себя увереннее и смелее. И здесь это в тебе чувствуется. Даже теперь. Это же азы биологии.

– Все ты знаешь!.. – смеется он с восхищением…

И обнимает ее со все более смелеющим правом это делать.

– Какая у тебя лучезарная улыбка! – то и дело восклицал он, глядя как бы исподтишка, так что она терялась и не знала, как себя вести? – Какие лучащиеся у тебя глаза!

Звучало это искренне. Видно было, что он совсем сошел с ума от любви.

– Если бы я был художником – я бы рисовал тебя бесконечно! Ты сама не знаешь, какая ты прекрасная! Как ты такая получилась?!

Действительно, как? Хотелось верить, что она такая совершенная. С другой стороны, Антон был в Москве, с ее Гором, кормил его, отправлял в школу. Имеет ли она право поступать так, как хочется?

– Что с тобой? – спросил Маниг. – Ты жалеешь о том, что приехала?

Вместо ответа она обняла его и поцеловала.

Проходя по Невскому, она вдруг неудержимо захотела зайти в магазин обуви – и, о чудо! – увидела дешевые австрийские сапоги, о которых всегда мечтала. У нее даже денег хватало. Маниг непременно хотел за них заплатить.

– У нас с тобой еще не такие отношения, чтобы я могла тебе это позволить, – уходила она бессознательно в цитату.

– Так пусть же будут такие!

Настоял, однако, на своем. Теперь они тусили по городу с коробкой с сапогами. Глупо и смешно. Да и холодно, в конце концов.

Ночью она поехала к нему, в квартиру его мамы, случайно, конечно, пустую. Тут все уже было готово: вино, еда, свечи…

– К твоему приезду я написал стихи, хочешь прочту?

Она кивнула, хотя не любила стихов.

– Ты не хочешь, чтоб я тебя любил,

Ты не хочешь, чтоб я тебя будил,

Ты не хочешь, чтоб я смотрел в глаза,

Ты не хочешь видеть меня, оглядываясь назад.

 

Ты не хочешь дать мне ни капли надежды,

Ты не хочешь, чтоб я стоял между

Тобой и всеми, кто для тебя значит

Гораздо больше,

Кто смеется, когда я плачу.

 

Ты не хочешь слез, ты не хочешь боли,

Ты не хочешь себя отпустить на волю.

Ну и пусть, мне не надо ничего даром:

Я хочу умереть, еще не старым,

Не приходя в себя, не нарушая роли –

Как летчик в небе, как пехота в поле…

От любви, от любви, от любви!...

– Это что, песня?

– Как ты догадалась?

– Похоже на будущий шлягер, – усмехнулась она. – Ты стал писать песни?

– Хочу попробовать.

– А где же припев? У песни должен быть припев, – напомнила она, изо всех сил демонстрируя заинтересованность.

– Давай заберемся куда повыше, Давай займемся любовью на крыше…

– Фу, какой ужас!

– Я пошутил. Припева еще нет. Если будет шлягер, и ты услышишь его по радио или ящику – будешь знать, что он посвящен тебе!

– Очень трогательно…

Шлягеры напоминали ей пародии, но как люди не зарабатывают деньги. Она сама делает много всякой халтуры.

…Тела двигались к развязке. Ей стоило большого труда вырваться из его объятий. От его жил, крови, кожи шел дух мужчины, викинга-завоевателя, смешанный с дорогим дезодорантом и алкоголем. Раньше ее окружали богемные мальчики, от которых если и шел запах, то индийских благовоний, который она ненавидела. Они презирали страсть, все животное, естественное, то одно, что дает силы и счастье. Теперь она увидела мужчину – и растерялась.

– Я еще не готова! – забормотала она, нервно отстраняясь и мечась по комнате.

– Что ты хочешь, что тебе надо? Вина?

– Не знаю. Ты можешь достать LSD или травы?

LSD она пробовала всего раз, но запомнила его могучее всеразрешающее действие.

Он удивился. Но понял, как приказ, как последнее испытание.

– Извини, LSD нету, только трава. И сейчас нам ее привезут, – сообщил он, кладя трубку, наивно улыбаясь.

– Что, прямо на дом?

– Да. По первому твоему слову.

Пока роковая машина ехала, они разговаривали о литературе. Она считала минуты, как идущий на плаху. Пусть еще чуть-чуть, еще немного, не теперь… Поэтому была рассеяна и отвечала невпопад.

И тут они услышали звук подъезжающего такси. Она вся сжалась и задрожала. Когда он вышел из квартиры, она вдруг вскочила и стала лихорадочно собирать вещи – но не успела: он уже входил в комнату.

– Вот… Ты куда собралась?

– Да нет, ничего, что ты, никуда… – бормотала она, нарезая круги по комнате, словно попавший в западню зверь. Наконец, уселась на диван. Он смотрел на нее вопросительно, словно на сумасшедшую.

– Если ты так не хочешь…

Она махнула рукой:

– Мне уже все равно!..

Трава была неплохая, проблемы соскакивали сами собой, как листья. Все стало казаться простым и возможным. Нестрашным…

Маниг хорошо подготовил ее, чтобы она пошла на этот "эксперимент": "роман" быстрый, как все у нее, без подготовленных позиций, со штормовой любовью, как у Тома Вэйтса. Поэтому на вопрос об Антоне легко сказала, что у них, скорее всего, все кончено. Она и правда в тот момент так думала. Или хотела думать.

Она знала, что последует после такого ответа. Она не очень сопротивлялась. Ей хотелось наказать его. Ей хотелось все сломать и поставить точку. Или просто испытать что-нибудь хорошее, давно забытое, что ослабит ужасное напряжение, давившее все последнее время.

– Что с тобой? – повторил он, отстраняясь, даже испугано. Теперь он почувствовал, что и она не в себе, и то, что она готова делать, продиктовано минутой, разделяющей, впрочем, одну жизнь и другую.

Она уткнулась ему в плечо. Он должен был жалеть ее. Жалеть и принуждать ее сделать то, что она хотела.

Она как наблюдатель смотрела, что может произойти, не жмя на тормоз и не педалируя ситуацию. Он предложил танцевать. Он обнял ее, ласкал ее грудь. Расстегнул джинсы. Она сама сняла остальное, чтобы ему было проще решиться. Они танцевали голые, и его "желание" стояло в нем трубой. Это не было стыдно, хотя она все равно делала вид, будто не замечала.

Она считала, что сделала все, чтобы этого не случилось. Уезжая сюда, она и в мыслях не держала такое развитие событий. Она оказалась недостаточно защищена перед такой мощной атакой. А не надо было отпускать ее одну! Не надо было провоцировать ее на безрассудство! Женщина слаба, еще можно уговорить, ее можно заставить.

Она перекладывала ответственность на того, кто заставил ее. Она будет в стороне, она будет молчать, а он будет разруливать ситуацию, инициатором которой был. Это не ее проблемы, а его.

Она вспомнила, как согласилась на эту поездку, как призывала Манига быть смелее, как, в минуту отчаяния, уговаривала его ехать! Все было не так просто. Но стоило ли теперь об этом думать?

– Моя красавица нежная...

Но он медлил. Видно было, что он не может решиться. Возбуждение падало в нем, ответственность, осторожность брали свое. Он еще не был готов. Она вырвалась из его объятий.

– Что случилось?

– Лучше я поеду к тетке!

– Нет!

– Да!

– Останься!

– Это может плохо кончиться.

– Все будет хорошо.

Он словно хотел уверить ее и себя, что лишь этот голый танец, этот опасный момент сближения и был его целью. Что то, что было, заменит им все остальное, что они безумно хотят, но не могут себе позволить.

– Я постелю тебе в соседней комнате, – сказал он спокойно. – Или спи здесь. А я пойду туда…

Она застыла в раздумье. Ей были страшны оба варианты: если это произойдет, и если нет.

Если нет – значит, он мало любит ее, и это открытие было мучительным. Но если произойдет – это будет катастрофа и конец. Но это будет означать, что они любят друг друга, что эта любовь для них важнее всего: долга, опасности, осторожности, благоразумности, всего-всего, на чем держалась их жизнь до того, на чем держится всякая семья, на чем, может быть, держится мир. Который они хотели взорвать. Или не хотели? Еще боялись?

– Я поеду.

– Не уезжай!

Она оделась.

– Не надо!

Она взялась за ручку двери.

– Я тебя люблю!

– Не надо!

– Я тебя хочу!

– Что?

– Я тебя хочу!

– Неправда!

– Правда!

Он поймал ее, как убегающую кошку, и обнял. Его руки двумя змеями скользнули под одежду…

– Если мы это сделаем, мы уже не сможем расстаться! – воскликнула она, словно заклиная его.

– Пусть…

– Ты говоришь это, словно это так легко. А все буде сложно, очень сложно.

– Пусть! – было видно, что он уже принял решение, убийственное для них обоих.

– Ты хочешь этого, весь этот ужас, который начнется?! – цеплялась она за последнюю соломинку. – Ты выдержишь?

– Да. А ты?

– Не знаю…

Он шел на это как на жертву, почти как на казнь. Она оценила это… Так люди решаются завести детей, зная, что после этого их ждет один только кошмар, куча неудобств, усталость, ответственность – на всю их последующую жизнь. Они побеждают врожденный эгоизм, и это делает их другими людьми.

От мужчин она хотела подвигов. Завоевать ее в данной ситуации – был подвиг. Как бы дурно с ними потом ни поступит судьба. Такие вещи не могут хорошо кончиться, но она устала от того, что, якобы, кончалось "хорошо", то есть – никак, вяло длилось, по долгу или привычке. Почему мы готовы взбунтоваться против правительства, но не можем взбунтоваться против обыденности? Почему мы не готовы рискнуть всем ради любви?..

Она заметила, однако, что он успел надеть на свою плоть колпачок. Она попросила его снять.

– Ты хочешь от меня ребенка? – наивно спросил он.

– Нет. Но так это выглядит как просто секс. А я хочу страсти и любви…

Она хотела, чтобы в этот момент все сливалось: секс, страсть, беспамятство, ответственность, безрассудство. Только токая смесь эмоций – могла оглушить ее и оправдать то, что теперь происходило. А происходило нечто страшное, что изменит навсегда ее жизнь. К тому же проститутка из дурдома научила ее, что надо делать в таких случаях. Способ не стопроцентный, но достаточно надежный.

Когда, преодолев слабое сопротивление ее стыда, он овладел ею – внутри словно ударил колокол: все было кончено, точнее, все было начато. Закон отменен. Теперь все должно было быть иным, гораздо лучше, чем раньше. Она удивилась этой мысли, но была уверена, что так и будет, и была рада, что сделала это. Иначе этой новой жизни не наступило бы никогда. Секс не был ни светлой, ни темной стороной. Он был мостом – в какое-то новое место, где тебя еще не было. Но только так можно было попасть туда.

Он был так взвинчен, что завершил процесс, едва успев его начать – даже удовольствия не было в награду за преступление, и теперь лежал рядом, бессильный и подавленный случившимся. Она очень хорошо знала это состояние мужчины – и ждала, что будет дальше? Покров иллюзии спал для него. Вопрос был: насколько быстро она (иллюзия) сможет овладеть им вновь. Насколько у него хватит альтруизма и безумия губить свою жизнь ради иллюзии?

Любовь – это плавание в море иллюзии. Женщина может находиться в нем всегда. При этом она как правило увлекается иллюзией мужчины – верой в его любовь к ней. Они плывут на одном кораблике – и вдруг он тонет по непонятной для нее причине – в самый прекрасный момент. Когда мужчине вдруг открывается "смысл любви" – физиология и инстинкт, ловушка, придуманная для нас природой. Все это она знала, но не могла ни понять, ни принять.

Она неожиданно быстро заснула, юркнув в сон, как спасительную гавань, где можно все забыть, что совершил, что теперь начнется, какой ждет ее мрак. Так должен прятаться в сон убийца, так прятался в сон Раскольников…

Утро она встретила в слезах. Новый мир мало отличался от старого, только рядом лежал другой человек. Которого она добивалась (чего скрывать), любви которого хотела. Торжествовать?

Если она расскажет это Антону, он никогда не простит… А она, конечно, расскажет.

И тут, только теперь, она испытала ужас – от того, что сделала. И теперь ей всю жизнь жить с этим ужасом, нести его, оправдывать…

Больше заснуть она не могла.

Tags: Беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments