Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (20)

Каждая московская улица рано или поздно кончалась забором. Они были ловушкой, из которой нельзя вырваться, не впав в депрессию. Они словно намеренно были проложены так, чтобы человек жил, словно на острове, не имея связи с большой землей. И днем в редких связующих артериях люди и машины сталкивались не на жизнь, а на смерть. Не будь метро, Вавилон бы вымер, самоуничтожился, безо всякой чумы, о которой фантазировали некоторые писатели.

На вентиляционной решетке перед метро нахохлившиеся голуби. Откуда-то залетевший кленовый лист на ступеньках – словно из проржавевшей жести. Впрочем, снега нет. Осень продолжается. Или не осень, а некое пятое время года, заведшееся в Вавилоне несколько лет назад. Словно перед концом света. Ну, да черт с ним!

Лицо в метро, красивое, как здесь и положено. Матовая однородная бледность Пьеро, запудрившая все признаки рельефа. И на лице лишь черные глаза и малиновый рот. Красиво и жутко.

Девушка с пышновьющимися темно-каштановыми волосами гордо поводит своей маленькой выпуклой попкой в коричневой шелковой юбке с оборками. Тугая осиная талия, белая кофточка. Взгляд спокойный и надменный.

В вагон вошел мужчина: плоское круглое лицо, густая тупая борода лопатой, густые черные брови и колючие глаза. Все выдавало в нем славянофила.

Потом вошел “горец” с русской женой. Шнобель столь велик, что не вмещается в профиль и лезет на лоб даже без намека на вежливость переносицы.

Когда-то в детстве, глядя на горящее ночь подряд окно живущего напротив художника, он робко и исподволь чувствовал, что это единственная приемлемая для него жизнь. Не жизнь художника, а жизнь свободного человека.

Как ни странно, идеал осуществился – и без всяких усилий с его стороны. И что же? – вопреки распространенному мнению – нет ничего несчастнее свободного человека, когда каждое утро ты, словно Господь Бог, должен заново заводить часы, то есть задавать себе программу существования: куда пойти, что делать, хотя настроение такое...

Он имел массу наблюдений над ночной жизнью, когда гулял с собакой. Ночной жизнью предметов и деревьев.

Полная луна в изумительно чистом небе – результат мороза, имя которому надо искать среди двузначных числительных. Собака пытается поднять слишком много лап – оторваться от ледовитой земли (“ядовитой”, как говорил в детстве).

Ночь бурная и громогласная: гремит железными листами на крыше, стучит воротами, угрожающе машет тенями деревьев, шумит эоловой арфой в кронах. В такую ночь должны рождаться боги.

Капель с крыши при несомненном минусе как бы подтверждает истинность мифа об Икаре. Подтверждает тем более веско, что дело происходит ночью, то есть в отсутствие солнца.

Иногда бывает: первый ветреный вечер, пустынный и тепло-знобливый. Болят легкие, и настроение нервное, ипохондрическое – как будто что-то должно случиться: гроза ли, несчастье, мелкое происшествие. В голову лезут неприятные мысли. О жизни, в которой не было ничего настоящего, качественного: все подделка и халтура. Это была неврастения, которой был так озабочен Зощенко.

 

Она изменила почти демонстративно – и не была счастлива. Ощущения, что теперь они квиты – за все его настроения, обиды и увлечения вещами, не связанными с ней, не приходило. Она его не прощала, тем более теперь, когда он заставил ее сделать это, что, в общем, она всегда презирала. Он был еще больше виноват. Был бы он хорошим – этого бы не произошло. Она была в долгу только перед любимыми. А его она больше не любила – это ясно. Значит, она была свободна. Брак? Никто серьезно к нему не относился. Они жили – признавая свободу друг друга. Вот она своей и воспользовалась. У них был договор о свободе, но не было договора о верности. А договор превыше всего…

Она вскочила и ушла в ванну, где долго лежала в остывающей воде. Оделась, помыла посуду, сделала себе крепчайшее кофе. Сидела, думала. Она чувствовала, что вчерашнее было не в счет, словно ночной бред, словно приснилось. Если бы можно было остановиться хотя бы на этом… Она была счастлива, что ничего не было. Почти ничего. Не было радости. Совесть была хотя бы отчасти спокойна. Она была пьяна, укурена, он тоже пьян, что-то такое произошло, какая-то попытка чего-то, как когда-то в юности. Глупое недоразумение. Впрочем, и от таких недоразумений бывают дети…

– Доброе утро, Солнышко! – сказал Маниг, входя на кухню.

А что он мог еще сказать? Ему досталась она – не так уж и мало. Он должен быть доволен.

– О чем ты думаешь?

Она пожала плечами:

– А ты?

Он тоже пожал плечами. С первого взгляда видно было, что его трясет.

– Хочешь кофе?

Он кивнул.

– У меня такого никогда не было, – наконец сказал он. – Я не очень моральный человек, у меня были любовницы. Еще до жены. Немного, но были. По пьяни. Всякие окололитературные барышни. Они ничего не хотели, кроме этого. И я считал, что ничего им не должен…

– Ты мне ничего не должен! – оборвала его.

– Я не об этом! Ты совсем другая. Я чувствую, что это серьезно.

– Правда? Это замечательно!

Весь день он ходил по комнате подавленный, то снова горячо говоря о любви, то вдруг рассуждая, сколько культура напридумала мифов для оправдания естественной страсти человека. Старая истина: человек не может действовать, не окруженный покровом иллюзии. Не опьяненный желанием… какой-нибудь херни!

– Это ты про любовь ко мне?

Они сидели на кухне в свете голубого зимнего дня в окне, напротив друг друга, и говорили. Он оправдывал то, что произошла, а она…

– Почему это всегда должно кончаться так? – спрашивала она. – Почему ты так хотел этого?!

– Ну, сделала природа для чего-то два пола… Значит, людям и надо это делать – и бороться с этим совершенно бесполезно, – бормотал он.

– Такая точка зрения никогда не была мне близка.

– Каждый хоть раз изменял… Каждый должен изменить… Чтобы знать, что это такое.

– Я не хотела… этого знать…

– Ты очень стыдлива в этом вопросе. Для тебя очень много значит физическая измена. Ты должна нормально относиться к свободной любви: ты же была хиппи!

Напомнил! Он, кстати, не был, только, по его словам, сочувствовал.

– Хиппи были в основном целомудренны, – возразила Матильда.

– Ну, послушай! Люди должны приносить друг другу счастье. Люди в постели по-настоящему сближаются друг с другом. Это создает доверие!

"А еще кучу проблем ", – вскользь подумала она.

– Должна ли я ради этого доверия спать со всеми мужчинами?

– Нет, только с теми, с кем тебе хочется заниматься сексом.

– Но я совсем не желаю заниматься сексом! – воскликнула она.

– Совсем?!

– Очень редко. Только с очень близким мне человеком, с которым все договорено и решено, который ближе мне, чем брат…

– А со мной?

Она покраснела.

– Может быть…

В ее обычном мире все покрылось такой коростой привычки, что самые естественные вещи казались невозможными.

Он стал бешено обнимать и целовать ее, словно вознамерился тут же овладеть…

– Но ты ошибаешься, если думаешь, что я ехала сюда за этим. Это все так внезапно. Я совершенно не готова… Пощади меня…

– Я просто хотел бы слиться с тобой, раствориться в тебе, познать через любовь с тобой Бога.

– О-о! – ей стало смешно.

Он рассказал, почему потерял интерес к своей жене, образованной и вроде бы умной женщине.

– В самый неподходящий момент, совсем как у Стерна, она может вспомнить, что не погладила ребенку брюки или что в этой четверти у него хуже или лучше оценки, чем в прошлой. Это ужас! Это у нас теперь вместо интеллектуальных разговоров. Все это ее теперь так волнует! Она квохчет как курица над корзиной с яйцами, и вся мировая культура значит для нее меньше, чем ее курятник.

– Это свойство всех женщин, – оправдывала ее Матильда.

– Ты совсем другая! – говорил Маниг с уверенностью.

Хотелось верить этому лицу и человеку за ним. Что он, во всяком случае, не хуже прежнего. Зачем тогда? Чтобы что-то поменять в жизни. Исчезнут одни друзья, появятся новые. Она окончательно проникнет в литературный замок, застолбит там себе комнатку, которая станет для нее единственной. Он будет ее проводником и помощником. Вдвоем они своротят горы!

Они ничего не ели, только пили, чай, кофе или вино. Нервы были взвинчены до бесконечности. Незаметно наступила ночь.

– Нет, давай на этом остановимся, – уворачивалась она от его объятий. – Мы уже достаточно сделали… Мне надо все обдумать…

– Что обдумать?

– Как жить дальше.

– И как же?

– Не знаю. У нас еще будет время… – лепетала она.

Она настояла, чтобы он постелил ей в другой комнате. Вот такой будет ее подвиг. Чуть-чуть оступилась, ну, что ж делать… Зато теперь остановить это будет посложнее, чем вчера. Он стоял на пороге комнаты, не желая уходить, и смотрел на нее.

– Ты чего? – наконец, спросила она.

– Я не могу забыть, что был в тебе и хочу туда снова!

– Перестань! – с неожиданной серьезностью.

– Что с тобой? – Он все время спрашивал это. Он ее не понимал. По его выходило все просто. Счастливый человек.

– Не знаю. – Она укрылась одеялом и стала смотреть в одну точку.

Он тихо вышел, она погасила свет. Она боялась, что он все равно придет, что она не устоит. Но ночь прошла тихо. Она слышала, как он ворочался в своей комнате, вставал, уходил на кухню. Она не спала в своей. Ей надо было в дабл, но она терпела, только чтобы не спровоцировать его.

 

Утро началось с объяснений.

– Тебе плохо со мной? Ты не любишь меня? – спрашивал он требовательно.

– Если бы я не любила, я бы сделала это?! Мне хорошо с тобой.

– Лучше, чем с ним?

– Лучше, только я все время чувствую вину, что делаю что-то неправильное. Изменяю ему.

Она хотела услышать: что это не так, что она не изменяет, или "измены нет", или, самое лучшее, что она свободна, у нее больше нет обязанностей перед моралью и прежней жизнью. Все начинается заново.

Он сел на постель и обнял ее.

– Ты любишь меня?

– Конечно. Но…

– Без всяких "но". Ты уйдешь от него? Ты же сказала, что у вас все кончено!

– Да. Но он еще не знает. Это трудно. Я постараюсь. Не мучь меня. Это все очень сложно.

– Я понимаю.

– Ты любишь меня?

– Очень! Безумно!

Вот! А она-то думала, что никому не нужна, что она пустая и ничтожная. Дятел почти убедил ее. Ее время прошло (или она сама себя убедила).

– Ты ему скажешь?

– Я не знаю, неужели ты не понимаешь, как это тяжело?! – закричала она. – Мы прожили вместе кучу лет, мы хорошо относились к друг другу. Да и сейчас относимся.

– Значит, теперь ты будешь изменять мне… – проговорил он, глядя пристально в глаза. В его глазах стояло что-то ледяное и страшное. Она даже испугалась.

– Да, это ужасно, – выдохнула она и отвернулась.

– Зачем ты это делаешь?

Она достала сигареты и закурила, укутавшись дымом, как одеялом.

– Жечь мосты – мое ремесло, – сказала она. – Знаешь, как бургуны – они сожгли свои корабли, переплыв Рейн. Чтобы не было искушения вернуться.

– Но ты же все равно вернешься, ты!.. – Он оборвал себя.

– Знаю. Я всем делаю больно. Я такая дрянь! Но что же делать! Я наломала дров, мне некуда отступать.

Она быстро выкурила сигарету и снова закурила. Она курила беспрерывно, тушила сигарету и зажигала новую. Это было привычно для нее.

– Может быть, не стоит так много курить?

– Я не могу сейчас без этого, – ответила она. – Вот ты пьешь, а я курю.

Маниг действительно пил, почти без остановки, портвейн, за которым уже сбегал в соседний магазин.

– А как он к этому отнесется? – спросил он.

– Это тебя волнует? Странно. Я не собираюсь ему говорить.

– Будешь скрывать?

– Попробую. Не смогу – вот и скажу. Тогда все и кончится. И тебе придется меня взять, как честному человеку, ха-ха-ха!

– Почему все-таки ты хочешь вернуться? – спросил он.

– Я не знаю. Может, и не вернусь. Зайду взять сына и вещи… Давай не будем сейчас об этом, это все испортит.

– Мы – свободные люди. Мы живем вместе, пока нравимся и подходим друг другу. И свободно уходим, когда больше не нравимся.

– Да, старый принцип. Но мы с ним привыкли друг к другу. Вот в чем беда.

– Люди привыкают к матери и отцу, а потом уходят.

– Когда встречают другого, более важного, – возразила она.

– Ты и встретила. Разве нет? – он наивно улыбнулся.

– Да, но – это глупо, но мне и его не хочется терять. Очень глупо, я понимаю…

– Ты слишком жадная.

– Наверно.

Он тоже закурил.

– У меня скоро поезд, – напомнила она.

– Ты же не хочешь сказать, что это был просто короткий роман в другом городе?

– Конечно, нет!

Она пошла в прихожую.

– Как красиво ты одеваешься!

– Лучше, чем когда раздеваюсь? – кинула она легкомысленно.

– Не возбуждай меня, я за себя не отвечаю!

– Нет, когда я лучше: в одежде или без?

– Конечно – без! Но ты прекрасно одеваешься. Может быть, женщины красиво одеваются, чтобы подавить в себе желание раздеться? – спросил он.

– Интересная мысль. Я над ней подумаю.

– А я хотел бы, чтобы мы всегда ходили голые, как в раю, и занимались любовью всюду и когда нам захочется. А ты бы хотела?

– Да. – Ей уже было все равно, она всего хотела, она была за гранью добра и зла, как ей самой казалось.

Но чем ближе был конец праздника, тем стремительнее менялось ее настроение. Осталось два часа, остался час… Не надо вмазываться, говорят старые торчки, никогда не забудешь… Не надо заглядывать сюда… А потом: ужас встречи, кошмар объяснения… Она словно забыла, что собиралась лишь взять вещи. Вся решимость вдруг покинула ее. Тихо и печально они ехали в Москву. У него был билет в другой вагон, купленный прямо на вокзале, но всю дорогу они провели вместе. Всю эту последнюю ночь.

– У меня есть комната, где я храню дорогие воспоминания. Я положу туда это воспоминание, как самое дорогое. Когда мне не захочется жить, я буду приходить туда и любоваться им. Сама того не зная, ты, может быть, спасешь меня от чего-нибудь страшного…

– Я рада, если это будет так, – сказала она с усмешкой. Сама она знала, что воспоминание об этой ночи не наполнит ее ни счастьем, ни покоем. Вообще, она не любила вспоминать, предпочитая жить на узкой грани настоящего.

– Это же ненадолго, наша разлука, да? – спрашивал он, словно маленький мальчик маму. Он думал, она думает об этом.

– Конечно.

– Как я пойду домой, не представляю теперь! А ты? Что мне с ней делать? О, как она мне обрыдла! Все эти ее ужимки, ее глупости! Она до сих пор не может привыкнуть к этому и все придумывает дурацки слова, как Лимонов: хвостик там и прочие глупости!

– Хвостик? Очень смешно, ха-ха-ха!

– Тебе смешно, а мне?

– Это все же твоя жена. Ты ее выбрал.

– Ты издеваешься?

– Нет!

– Я был глуп, молод, я не знал, что есть такие, как ты. Тебе не понять.

– Знаешь, мне тоже туда – как на плаху.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Ну, почему ты тогда едешь? Почему не позвонишь, не скажешь ему? Разве так не легче?

– Нет.

– Я не понимаю!

– Я не хочу об этом говорить, но это как-то подло… Я не могу так! Я хочу сказать в глаза, пусть потом мне будет очень плохо. За все надо платить, – улыбнулась она печально.

– Но зачем?! Ты все испортишь, всю нашу нежную счастливую любовь! Все станет действительно сложно, пойдут все эти скандалы, обиды… Я бы этого не выдержал…

– Ты такой слабый? Тебе не кажется, что любовь надо заслужить? Что ради нее надо пройти и через это? Или что же это за любовь? Тогда это действительно просто адюльтер.

– Если бы ты была свободна!

– А ты?

– Ну, я говорил тебе, мои отношения чисто формальны. Я могу уйти в любой день, меня ничто не держит.

– Хорошо тебе…

– Но почему ты мучаешься? Вспоминаешь былое счастье?

– Что? – удивилась она.

– Ты же вновь уходишь к нему… Ты все еще любишь его, да?

– Я не знаю, кого люблю… – сказала она в самой невинной манере, входя в поезд метро. – Может быть, я уйду от вас обоих. Раз нельзя вас вдвоем совместить… – И засмеялась. Такая она была.

Tags: Беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments