Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (21)

***

 

Почему он отпустил ее в Питер? По недоразумению. Он в то время сам был увлечен. Одной случайной девушкой, заглянувшей в его дом, подругой приятеля. Матильда ничего об этом не знала.

Он не мог вспомнить, когда первый раз увидел ее... Тогда он познакомился с бездной новых людей, и она ничем не привлекла внимания. Может быть, она росла, приноравливаясь к ситуации, может быть, почувствовала себя увереннее – но в его кругу заметно стало внимание к ней и к ее жизни, для него сперва все еще не совсем обоснованное. И чем больше ослабевала прежняя любовь и радость и расширялся спектр поисков в соседних областях – тем более она перемещалась в некий центр взаимоотношений.

Он и не думал никогда в нее влюбляться. Они просто разговаривали: при всех, иногда отдельно – по телефону. Исключительно "по делу". От этих постоянных разговоров их присутствия в жизни друг друга стало столько, что возникла общность, типа дружбы. Тогда перестал работать механизм различения "свой-чужой", она стала маркироваться как "свой", защита была снята. И тогда он с удивлением обнаружил, что скучает по ней, что ему ее не хватает. И что он – влюблен в нее. Вот неожиданность!

Он бросился к ней, как к свежему вину. Он вдруг осознал, что никогда не испытывал любовной страсти. "...не имел от женщины детей и никогда не звал мужчину братом".

В ней все было изящно и красиво. Даже ботиночки, стоящие в коридоре – были красивы. Два грациозных черных зверька, высоких, прихотливо изогнутых по форме прекраснейшей ноги, на высоком каблуке, с длиннющей шнуровкой, сбежавшей сюда с женского корсета.

Деятельная праздность – вот точная характеристика ее жизни. Даже стихийная мысль у нее была облечена в стиль.

И хоть у него существовало строгое правило – не влюбляться в жен и возлюбленных своих друзей, считая их заранее существами бесполыми, здесь он почему-то счел себя свободным поступить как заблагорассудится. Хотелось ли насолить гордому приятелю, думал ли он, что приятель не достоин такой чести, был ли соблазн слишком велик? Все вместе. Они тоже завели отдельный от приятеля опыт, пустяковый, но важный, постепенно вытолкнув его за рамку душевных и психологических (пока еще) игр. Да приятелю эти игры и не были нужны.

Женское обаяние – в характерных фразах, интонации, наклоне головы, движении рук. Это все должно быть ни на кого не похоже, должно запоминаться, возникая неожиданно в памяти, и требоваться, как наркотик. Женщина должна говорить так, чтобы ты восхищался тем, как она это делает, больше, чем смыслом сказанного. Прибавьте сюда ажурную черную юбку с черными колготками под ней, приятные духи, вьющиеся волосы, загадочные глаза – и ты уже пойман.

Любовь – дурное, загадочное состояние. Но что же делать? В сердце, в мозге, в лимфатических узлах всегда есть место для нее. Увидишь простую пятку, и так она тебе понравится, что в омут за нее готов. Прозрачно-тонкую, изумительную. И распространяешь любовь к ней на всего человека, даже на душу его, которая тут совсем не при чем.

Он помнит, с чего началась его любовь. Она сидела за столом, делая какую-то нужную ей работу, так, будто, отдыхала или давала урок хороших манер: с пряменькой спинкой, спокойная, совсем не деловая, ладная, изящная и заостренная. Идеальная модель. А он еще ищет кого рисовать!

Работать, не теряя изящества ни на секунду – это школа! И еще умно и впопад отвечать на вопросы, не напрягаясь, не изменяя идеальной позы. От нее шел опасный запах женщины, сотканный насквозь из духов, но несший еще что-то хищно-индивидуальное.

Кто она? Она могла бы быть великолепной гетерой, подлинной Аспазией, вдохновительницей какого-нибудь Перикла или Родена. Она любила блеск и движение, имена, глубокие и надрывные сюжеты. Она сама могла блестеть, никогда не появляясь в невыгодном для себя свете, умея в интересах тактики наступить на горло песне, когда голос был слаб. Отличный ум, но никакой последовательности и, может быть, даже – никаких убеждений. Хорошо все, что создает эффект. Главное в ней было, в конце концов, талант расставлять слова и производить жесты.

Любовь – это когда по человеку скучаешь, как по какому-то редкому блюду, как от нехватки витаминов зимой. Организм требует это по праву крови – и ты веришь, что этот человек действительно твой, потому что сама кровь не отторгает его, а наоборот – просит, как пищи, которую можно сожрать, переварить, сделать по-настоящему своим. Любовь – это род каннибализма.

Только любовь может заставить морального человека отказаться от морали. Искушение, которого никто не может выдержать. Причем – твоя любовь, конечно, чистый эгоизм, восторг и новое ощущение жизни. Такой восторг, который превыше всего! Даже предательство он не воспринимает предательством – потому что у него уже два связанных с ним существа, и выбор одного – всегда будет предательством другого. В этой ситуации оно (предательство) становится неизбежным, а, значит, необходимым. А как все необходимое – от тебя как бы независящим и, поэтому, не противоречащим морали. Ловушка, в которую человек охотно попадается.

Он видел, как уверенно приближается к цели, понял по ее недвусмысленным взглядам, словам, ее захвату его руки на улице с извиняющимся “можно?”. И чувствовал, что любовь его, сперва безумная и унизительная – проходит. Они менялись ролями. Теперь сильным был он, теперь он диктовал дальнейшие повороты сюжета. Только, пожалуй, не оставалось места ни на какие повороты.

Он был у нее дома, сидел с чашкой чая, она прихорашивалась перед зеркалом. Слишком долго, слишком тщательно, слишком демонстративно, словно ожидая чего-то. Вся поза, спина говорили на непонятном языке. Он вспомнил стихи Рильке: “Как в воде снотворный порошок...” Случай был подходящий. Любительница поэзии и всего утонченного, она бы оценила. Но он не стал читать... Это была бы слишком явная подписка. А он еще не имел намерения ее соблазнять или делать авансы. Молча пили чай, слушали музыку. То есть – говоря о каких-то пустяках.

Опасность была так велика, что он задрожал.

– Я, пожалуй, пойду, – пробормотал он.

Она не подходила на роль любовницы: он слишком уважал и себя и ее. А для жены она подходила еще меньше.

– Ты уверен, что хочешь идти?

Нет, он не хотел!

Но почему всю жизнь – этот долг?! Он не был свободен, ни одной секунды. Он уже забыл это состояние – свободы, как заключенный в темнице забывает, что такое голубое небо. А ведь когда-то он все был готов отдать за то, чтобы быть свободным, догадываясь, что без свободы не может быть и счастья.

Он ненавидел себя за эту трусость. Почему он не хочет рискнуть? Хотя бы сделать вид, что твоя жизнь не закончена, что в ней могут быть повороты? Чего он боится, он же всегда может остановиться, если сюжет пойдет не в ту сторону…

Они были одни, он бы мог уехать утром домой, и никто бы ни о чем не спросил…

С этими мыслями он мрачно ответил:

– Уверен.

Поцеловал ее в щеку и закрыл дверь.

Он не знал, зачем ждал от нее любви. Нервно ждал ее прихода, не спал по ночам, рисовал красавиц, читал книжки. Хотел быть достойным такой птички. Ее любовь была как доказательство, что он стал лучшим – взамен тому, чего никак не хотела признать Матильда и внешний мир. Он был согласен сделать такой обмен: а все остальное пусть катится к черту! Ее духи сводили его с ума.

А она все ясно видела, кокетничала с ним – а он принимал это за любовь. И, однако, он ей не верил. Она была слишком женщина, чтобы быть искренней. Такой, какой до известной степени была Матильда. Собственно, он хотел победы над самым лучшим соперником, хотел получить самый большой приз. Его любовь была – разыгравшееся тщеславие. И голая похоть.

Женщина слишком подчиняет нас, думал он. Как в древние времена – она пускает тебя в дом, в котором царит, который охраняет, который она создает для вас обоих. В котором тебе в конце концов может стать душно.

А еще, начав спать с женщиной – ты рано или поздно забываешь себя, отпуская свое воображение в опасные области, где нет слов, нет определений, нет достоинства. Ты начинаешь смотреть на все под другим углом, как будто от землетрясения сместилась настройка.

Он думал об этом, возвращаясь домой, трезвый, словно не выпил ни капли из этой чаши.

"Буду ли я жалеть о том, что не случилось? Конечно, все можно вернуть, повторить, но с другим результатом. Ничего нельзя вернуть. Все складывается так – всего один раз. И я сделал свой идиотский выбор". И он едва не улыбнулся, поздравив себя с ним.

 

Эта ночь, этот день без Матильды, первый за много-много месяцев.

Море психологии! – он задыхался, он тонул в ней. Он не знал, что он будет думать вечером, он не знал, что он будет думать через два часа. Или чувствовать, подыскивая психологические оправдания.

При его несчастной склонности думать – ему и читать нужно было, чтобы не думать. А то он додумается до таких вещей!

Бывало, что в дни крайнего переутомления всех чувств, действительность выходила из-под контроля привычки и открывалась с совсем неожиданного ракурса. Обычная окружавшая его обстановка меняла свой статус. Сцена изменялась, внешне оставаясь обманчиво прежней. Передвижения в пространстве, вызванные скукой и притупленностью самоощущения, становились уже ненужными. Начиналось путешествие в новой реальности, среди иначе воспринимаемого мира. Возможно, это было внутреннее передвижение души в пределах собственного бытия – все дальше и дальше к уточнению картины жизни и стиранию белых пятен...

Среди прочего бывали дни, отмеченные печатью особой неудачи. В такие дни было лучше всего не выходить из дома – дабы не умножать возможных опасностей. Очутившись же в городе и поняв, что это именно такой день, надлежало побыстрее вернуться домой, соблюдая все предосторожности, которые соблюдают саперы на минном поле. Особая опасность таилась в машинах. Но и все остальное грозило обернуться мрачным демоном-пожирателем: поезд метро, эскалатор, осенний ветер, летний дождь.

Все задуманное не осуществлялось, планируемое – срывалось. В этот день лучше было избегать досадных встреч, никому не звонить, никому не отвечать по телефону – дабы не узнать неприятную новость.

И все же подмывало попробовать: еще куда-нибудь завернуть по дороге, кому-нибудь позвонить, чтобы почувствовать себя свободным от рока, разрушить, переменить его враждебную однозначность. Но все, как правило, было тщетно.

Но и вынужденное сидение дома было еще тем испытанием: болела голова или живот, падали предметы, убегал кофе, разбивалась любимая чашка. Всякое движение было опасно и грозило необратимыми последствиями.

В такие дни не читалось, не думалось, в такие дни очень хотелось покончить с собой. Много мужества требовалось, чтобы вот так, не выходя из дома, ни с кем не встречаясь, ничего не делая, просто прожить этот день до конца.

Вот и теперь он чувствовал, что ткань дня расползается под руками, что уже ничего не получится, и Матильда, словно парка, ловко режет едва сплетающиеся нити.

Ночью стало совсем невмоготу. В судне образовалась брешь, и жизнь вытекала через нее. Он чувствовал, что что-то происходит, но не знал, во благо это или во зло?

Что такое творчество? Это когда между тобой и предметом искусства никого нет. Ничто не мешает бросить всю свою духовную мощь на то, чтобы создать небывшее и несуществовавшее. Как женщина порождает из своего лона, так художник порождает из своего бессознательного. Мастерская – это роддом искусства. Он же всю жизнь рожал в коридоре, в толпе, на подоконнике. И ненавидел за это свою жизнь, которую сам такой сделал.

Что такое любовь? Это когда все вышесказанное становится неважно.

Он ходил по квартире, пил вино, пытался писать… Вдруг вздумал звонить в Питер… и сообразил, что не знает телефона тетушки. Это можно было исправить, позвонив матильдиной маме, найти предлог. Он был в таком состоянии, что и это не представляло труда. И что: он узнал, что Матильды у нее нет и не было. Она лишь звонила, обещала заехать, но не заехала, и тетушка не знает, где она?

Это ничего не значило: у них в Питера была прорва друзей, и у любого она могла заночевать. Тут же он вспомнил, что и Маниг тоже из Питера… Приложив небольшие усилия, он мог бы позвонить и ему – и узнать, где он находится? Но это уж слишком бы походило на ревность.

А если и так: пусть это она пробьет дыру и утопит их судно. Его совесть будет чиста. Будет ли он счастлив? А счастлив ли он теперь? Сюда давно уже надо было бросить камень, чтобы всколыхнуть болото, которое когда-то было морем. Что это значит, если Матильда, кремень честности, обманывает его? Единственный человек, которому он полностью доверял? Как жить в мире бесконечной вариативности, где нет ничего прочного? Не об этом ли говорили их православные друзья, призывая приковать себя к незыблемому камню церкви?

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments