Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (23)

Антон застал ее с сумкой вещей у входной двери. Она была бледная и нервная.

– Куда ты собралась?

– Неужели ты не видишь? Я ухожу. Совсем. И никогда не вернусь!

Сердце в нем подпрыгнуло и упало на самое дно. Все это он давно предчувствовал, но не верил. И теперь ее слова поразили, как топором промеж глаз.

– Ты к нему?

– Да что ты! Просто… к сестре.

– Посреди учебного года?

– Тебя это стало так волновать?

Гор вышел из комнаты со своим рюкзаком за спиной. Насуплено смотрел в пол. Он не понимал, зачем ему надо куда-то уезжать на ночь глядя – из-за каких-то идиотских отношений его родителей. Антону было его жалко. И себя тоже.

Он сказал, что уедет сам – сперва к другу, потом на дачу, которую строил для них обоих. Хотя, кто знает? Не предполагал ли он возможности такого поворота событий, когда ему понадобится дом, куда он может уехать? Дача была комфортным вариантом пещеры, поэтому он был готов разбиться ради нее вдребезги.

Она стояла потерянная в коридоре. Антон уже собирал вещи.

– Чем заслужу я тебе за все? – процитировала она, кривляясь и говоря серьезно по своему обыкновению.

– Ты мне ничего не должна. Не думаешь же ты, что я делал бы это любому другому, первому встречному? Я не настолько хорош.

– Ты делаешь это из любви? Это самое лучшее.

Она вдруг обняла его и поцеловала. И отпрянула, увидев едва не издевательский взгляд сына.

– Ладно, Гор, иди раздевайся. Мы пока остаемся.

– Черт! – бросил сын громко и мрачно удалился в свою комнату.

– Зачем ты его мучаешь?

– А что мне делать? Я – сумасшедшая мать, но другой у него нет, и ему придется терпеть.

Дятел стоял в дверях. Какой он был убитый!

– Останься, до утра.

Он стал стелить себе на полу.

– Я хотела бы последний раз поспать с тобой в одной постели. Просто поспать, без ничего.

– Зачем? Не лучше ли кончить сразу? Пропасть в два прыжка не перепрыгивают.

– Я хочу, чтобы мы расстались по любви. Без слез и трагедий. Как друзья. Иначе мы и не сможем расстаться. Из-за долга или чувства вины. От того, что делаем больно. Мы все же любим друг друга.

– Но этой любви не хватает на жизнь, да?

– Да, наверное. Тебе все же больно? Или нет?

– Больно.

– От того, что мы расстаемся? Или – что я могу уйти к другому?

– И от того и от другого.

– А если бы я тебе изменила, но осталась?.. Прости…

Она замолчала и отвернулась.

– С твоей стороны – это акт милосердия, жертва, да? – спросил он.

– Не говори глупостей.

Он чувствовал, как сердце "на куски рвется", но молчал. Он не хотел показать слабости. Просить остаться, обвинять. Его достоинство было выше всего. Потоптанное достоинство. Может быть, если бы он раньше меньше думал о достоинстве, а больше о ней… Но она требовала слишком многого. Он не хотел быть шелковым и послушным. Идеальным принцем. Половиной арки. Он предпочитал быть целым, хотя бы одиноким столбом. Камнем в поле. Хотите – используйте меня, как есть, но не пытайтесь обтесывать и делать удобным. "Улучшать", приспосабливая для семейной идиллии.

Она смотрела на него огромными глазами. В них были слезы. И он, вопреки своей воле, обнял ее. И она вдруг крепко обняла его. Coup de grace...  

Секс амортизировал боль. Он приносил забвение. Притом, что он занимался им не с кем-нибудь, кому он потом будет за это должен. Он занимался этим с нею, леча рану тем же оружием, что ее наносило. Пусть и последний раз. Это лишь добавило страстности и исступленности.

– А если я залечу? Вот будет смеху! – издевалась она, в том числе и над собой.

Очень весело.

 

Утром, как и обещал, он уехал. Ничего, что было ночью, не вспоминалось и не обсуждалось. Промелькнуло как возможность, которой никто не захотел воспользоваться.

 

Следующий день должен был быть самым важным в ее жизни. Она сделала салат и купила торт. Маниг принес вино. Аж пять бутылок. Гор был отправлен к бабушке. Они говорили, спокойно, никуда не спеша. Отключив телефон. Даже не говорили: сидели, держась за руки. Целовались. Танцевали под тихую музыку. Она была, наконец, счастлива. То, что было ночью – являлось необходимой платой за это счастье. Откупное. Надо было сделать всем хорошо. Это было ее оправдание. Но Манигу она ничего не сказала. Теперь она обманывала его – и это ее забавляло. Она, такая честная, увязла в болоте лжи. А он все спрашивал: как ей удалось заставить его уехать? Что у них было? Очень ли это было страшно? Вот так и удалось…

– Тебе понравилось, как я делала это? – вдруг спросила она.

– Очень. У тебя большой опыт.

– Вот уж нет. У меня нет другого секса, разве ты не знаешь? Ты – первый.

– В каком смысле?

– Мой любовник.

– Наверное, я должен гордиться.

– Ты соблазнил меня, и тебе за это отвечать.

– Я не против.

– Все вы так говорите…

– Ты сравниваешь меня со всеми. Если я – как все, тогда зачем…

– Прости.

Красиво накинув покрывало, она ушла в ванную. Она хотела одеться, но Маниг вновь затащил ее в постель:

– Теперь я твой мужчина, ты принадлежишь мне, и ты не вправе мне отказывать!

Она и не отказывала: разве это уже имело значение? Суровый бог был оскорблен и повержен. К тому же она была уверена, что если Маниг и появится дома, то только видеться с сыном и приносить деньги, как делают все другие.

– Я как будто захватил банк!

– Теперь он пуст. Ты забрал все деньги.

– Он никогда не бывает пуст. Ты так прекрасна!

– Разве я отличаюсь от других женщин?

– Бесконечно!

Она улыбнулась.

– Вот, ты рядом, и мне ничего больше не надо. Как бы я хотел провести так весь день! – воскликнул он.

– А всю жизнь?

– Еще бы!

И все же она видела какую-то тень у него на лице?

– В чем дело? Что тебя мучит?

Он сказал, как ему тяжело делать это здесь, у нее дома.

– Может, все же поедем в другое место?

– В какое?

– Не знаю. Твой муж... Он же ни в чем не виноват.

– Я бы могла много на это возразить, но не буду. Да, он лучший человек – после тебя. Прими это как мою жертву. (Она чуть не сказала – нашу.)

– На самом деле, ты не представляешь, как я ему сочувствую!

– Мужская солидарность?

– Просто, я понимаю, что все это не хорошо. Мы сделали ему больно!

– А что можно сделать?

– И даже не объяснились, не подружились.

– Ты шутишь? Он не мазохист.

– Но я чувствую себя захватчиком. Да, чувствую себя захватчиком. Мы все у него отняли, даже квартиру.

– Ну, квартира – наша общая, даже, собственно, моя. Потом мы ее разменяем – я щедрая. Видишь, я на все иду ради тебя!

– Вижу. Ты прекрасна, я так тебя люблю!

– Пожалуйста, не думай сейчас ни о чем. Есть только ты и я. Это наша первая настоящая ночь вместе!

Потом они курили в постели, первый раз никого не стесняясь, как муж и жена.

– Что скажешь? Почему ты молчишь? – спросила она.

– Я сегодня виделся…

– С кем, с ней?

– Да.

– Ты не говорил… Зачем?

– Я приехал за вещами.

– И она там была?

– Она ждала меня.

– Так. И что?

– Это было ужасно! Она наговорила таких вещей!

– Ты же говорил, что она ведет себя самоотверженно!

– Вела, до сегодняшнего дня.

– И ты раскис.

– Еще бы. Особенно оттого, что я никогда не увижу сына.

– А – это! Сильный довод.

– Что? Опять не веришь?

– Да нет, просто с твоей стороны, видимо, требуется подвиг.

– Не смейся, это так.

– Я и не смеюсь, я же понимаю: это даже странно...

– Что?

– Что у нас все же хватило сил все это сделать. Если ты говоришь правду…

– Ты мне не веришь?

– Верю, конечно. Но почему ты не взял вещи?

– Я перевез их к другу. Я не могу сюда, прости.

Она пожала плечами.

– И я хотел бы еще раз увидеть сына.

– Он еще ничего не знает?

– Он догадывается.

– Осуждает?

– Ну, может, когда он поймет, что это серьезно и навсегда... – начал он с явной болью в голосе.

Она обняла его.

– Разве я не заменяю тебе сына? Разве рядом со мной ты не забываешь обо всем на свете?

– Конечно.

– Ты говоришь: когда он поймет. А он, они – еще не поняли? Ты сказал, что уходишь, – в каких-то неопределенных выражениях?

– Ну, я тоже был сильно подавлен.

– Ты говоришь с таким унынием. Может, ты сам в это не веришь? Тогда и они, конечно, не поверили.

Она вскочила, накинула покрывало и стала нервно кружить по комнате с сигаретой в руке.

– Пропасть не перепрыгивают в два прыжка! Мне тоже тяжело, но я же делаю это!

– Матильда!

– Что?!

– Я раздражаю тебя?

– Ты такой, какой есть.

– Наверное, я не такой сильный, как ты?

– Разве я сильная? Просто, знаешь, мне и прежнего довольно…

Наутро он уехал на работу. Договорились, что, пока она не разменяет квартиру, он будет жить у друга, а встречаться то тут, то там.

Она знала: обещания, что Маниг не увидит сына – чушь, бабская ложь! Удар в поддых от обиды и уязвленности. Все так говорят, а потом все бывает как нельзя лучше, и экс-жены еще обижаются, что мало бываешь, не воспитываешь, не забираешь на выходные, не даешь личной жизни.

Об Антоне она думать не хотела. Успокаивала себя: пострадает – утешится. Это жизнь, она должна меняться. Никто не умер, в конце концов! Возможно, он обретет счастье, о котором не подозревает. Хорошо было бы разорвать отношения заранее, без отягчающих обстоятельств, но так у них не вышло. Разве она не хотела? – он же сам удерживал ее. Вот и вышло все, как вышло.

 

VIII. КОЛЛЕКЦИОНЕР ДОЖДЕЙ

 

Ветер метнулся с бульвара за угол, пронесся мимо мусорных куч прямо к черному подъезду – там, во дворе огромного дома.

Лунный свет обновил несвежесть ночного снега, затаившегося в вооруженном нейтралитете.

Ветер чуть не сшиб – его, его – идущего в пальто и шляпе, высвободившегося из геометрического мира ночного трамвая, почти вовлек в сталкивающиеся стены подворотни, и – счастливо пронырнувшего – вновь отнимал, отсеивал от темноты, от теплоты, подвигал все ближе, ближе – к концу, может быть, к ничему, во всяком случае, к нужному номеру.

Номер, черным иероглифом, никак не разобрать, черной птичьей лапой, в зачеркнутой дали, где-то с самого края земли, гораздо дальше, чем на самом деле.

Тащиться, тащиться туда – целые годы, вечности, таящиеся от глаз и начинающиеся за этим углом. Он – Дятел, он отталкивается от них веслом, Дятел, он – зашатался от их неожиданной твердости.

Он поднял голову и добрался дырявыми глазами до самых последних окон. Ночное небо крошило карнизы крыш. Тосковала на ветру разбитая дверь телефонной будки. В черном снегу гнил грязный автомобильный труп. Захваченные врасплох фонари кружились в толпе изнеженных снежинок и отделяли от черных теней черные выхлопы пара. Деревья таращили вверх свои удивленные деревянные глаза.

Тем временем из-за плеча уже косолапо выбиралась толстая старуха. Она пробурчала под нос страшное заклинание всех старожилов:

– Ничего, ничего, ужо, ужо! – вымямливала слова и звуки, обрывки философских систем. Давила, пищала подошвами, шамкала себе под нос и уходила зигзагами все дальше, дальше, превращалась в жирную курицу – бесконечно долго скрываясь в темноту, которая никак не хотела ее принимать.

Тишина, тишина.

Напротив него приоткрылось веко подъезда. Маленький черный пес метнул на него взгляд и разросся лаем. Устало плетущийся хозяин уволок лай под деревья.

Достал с фальшивым спокойствием из глотки кармана пачку сигарет (пытался научиться курить) и вытащил негнущимися пальцами, как конфету из коробки... Вкус был отвратителен, будто жевал дерьмо. Бросил сигарету в снег. Сразу за этим, разметывая снег, пустился, как будто хотел разбиться, но безо всякой надежды... и взялся за ручку двери. В этой позе он простоял несколько лет, потом распахнул дверь и шагнул через край, как задыхающийся из окна небоскреба, и провалился, как в болото... Неприветливая масса качнулась в ответ рутинным запахом мочи.

Справа загороженная коляской дымящаяся темнота угрожала отрицательной величиной подвала. Безымянный трап первого пролета манил маяком полудохлой лампочки на встречу с обтершейся шершавой стеной – по плечи в голубенькой красочке и невзрачном декольте желтой.

По подъезду стояла ленивая телевизионная ночь. Бесхозная коляска, поселившаяся, как птица, над подвалом, клевала пшено ночи. Дятел вынул руки из карманов и поспешно, задыхаясь, расстегнул пальто. Он снова полез в карман, на этот раз за фляжкой коньяку, но достать не успел.

Подняв голову и выставив ухо в направлении двери, он прислушался.

Чьи-то шаги примешались к тишине ступенек. Потерявшись в громоздком пальто, разнервничался, но, прицелившись, махнул вверх по лестнице и, минуя первую мертвую гладь между рябью ступенек, увидел, как отдыхающий на кафеле лунный четырехугольник прикрыла ладонь тени.

Дятел быстро преодолел еще один пролет, второй и последовавшие за вторым, по временам замирая, прислушиваясь. Глаза автоматически считывали с дверей обычный лаконичный урок арифметики.

В следующую секунду он бежал сызнова, через две ступеньки, на одном из поворотов, увлекшись, вспомнил что-то из Лагерквиста.

И вот он на последней пыльной и сверхштатной площадке. Выше лежал лишь заколоченный сезам чердака.

В этом недостойном месте жила его любовь. Царевна была ни заколдована, ни спяща. Заколдовано было место. Он видел его другими глазами. Отталкивающее, тусклое, оно до бесконечности удлиняло пространство между ними, дальше звездных полей. Оно было страшным лесом, и он не знал путей через него. Ни потайная лестница, ни лифт не были этим путем. Никто не приходил на помощь заблудившемуся рыцарю...

С неизбежностью судьбы из рва предыдущего пролета к нему поднимались темные волосы и узкие плечи в темном пальто.

...Минуя край перил, ракурс головы претерпел огромную метаморфозу. К ней прибавилась вторая, идущая рядом.

Женщина удивленно посмотрела на него. Страшное бледное лицо, огромные расширенные глаза. Они остановились у соседней двери. Смотрели друг на друга. Недавно его жена и его друг. Его дом.

Он представил, что она сейчас думает: "Зачем, зачем?! Всем и так тяжело! Ты хотел это увидеть? Смотри. Да неужели ты не понимаешь?! Все кончено!!!" Как колокол. Встал, запахнул полу пальто и быстро, как поднялся, сорвался вниз, лелея неразбавленное отчаяние, к которому невозможно добавить ни одной капли.

"Ведь кругом – клетка, и птица сходит с ума от боли".

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Земля и граница

    Все войны на постсоветском пространстве связаны с одним: произвольно установленными границами. Советский Союз устанавливал эти границы исходя из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments