Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Две статьи о Юрии Трифонове (2)

К 75-летию со дня рождения Юрия Трифонова

КАТЕГОРИЯ ВРЕМЕНИ

Произведения Трифонова плохо запоминаются. Может быть, из-за их похожих невыразительных названий, может быть, из-за того, что в них “про одно и то же”: семью, время и обстоятельства жизни, так же очень сходные: городские, интеллигентские, неудачные. Все его повести так или иначе о неудачниках. Чем и были милы среднему интеллигенту семидесятых годов, запутавшемуся в обстоятельствах однообразного мира, где ничего не менялось и где неудачниками чувствовали себя все поголовно.

Из этого ряда выпадают лишь два первых романа Трифонова, наименее читаемые: “Студенты” и “Утоление жажды”.

Какой-то остроумный человек определил, что такое “соцре­ализм”: это зеркальце, которое на вопрос партии: “Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?” — отвечает: “Конечно ты, дорогая партия, всех румяней и белее...”

Первый роман Юрия Трифонова “Студенты”, удостоенный в 51-ом году высшей государственной награды, Сталинской премии — был бесспорно плоть от плоти. Нет, Трифонов не хвалит в нем огульно партию — он создает миф о новом человеке, который, даже если он не существует вовсе — должен быть, ибо существование страны и мира зависит от наличия или появления этого человека: честного, героического, исполненного пафоса переустройства мира новым, в общем, гуманным образом. Да, выправляет и страхует от ошибок — партия, но в романе она выступает как невидимый арбитр, средоточие последней правды, инстанция настолько “высшая”, что уже едва ли материальная и от мира сего, никак реально в романе не участвующая. И, однако, заставляющая большую часть персонажей быть честными и праведными.

Потом Трифонов назовет время написания таких романов “пери­одом бесконфликтности”. То есть выступит против самого себя.

Роман “Студенты” похож на фильмы тех лет: люди без полутонов, подчеркнуто полноценные, физически и духовно — они сильны, спортивны, отзывчивы, много читают и занимаются в кружках. Идеал калокогатии в деле.

Единственная причина конфликта: лицемерие, приспособленчество, карьеризм, равнодушие к энтузиазму коллектива, индивидуализм. Мудрецам тех лет казалось, что индивидуализм и карьеризм — одно и то же. Право на личную жизнь и невовлеченность назывались ущербностью, если не злом. Студенты — это горящие энтузиасты в обстановке горящей и преобразующейся жизни. И впереди будет лучше и лучше. Оптимизм без всякой оглядки на западные культурные и жизнеобразующие модели, чего так много будет в хрущевскую оттепель, но с оглядкой на ценности отечественные, в том числе классическую русскую литературу.

Трифонов действует безошибочно: его герои уезжают на лесозащитные станции, создававшиеся как раз в то время незабвенным Лысенко — и на все лады мечтают быть “на передовой”. Юноши и девушки, не различая полов, рвутся в самое трудное и далекое место на карте, созидая свое и общественное будущее.

Хорошо виден рост автора как беллетриста: если в начале романа он школьник, то в конце — мастер. Совершенство письма совпадает с возросшей “конфликтностью” сюжета, когда могучее, но мягкосердечное и излишне терпеливое добро ступает на тропу войны с не очень большим злом. Но во всей этой аллилуйе, где даже и “зло” почти что и не зло, надо думать, помимо воли автора мелькает мысль, что не все так просто, и что, может быть, методы расправы государства с ошибающейся личностью слишком круты.

Борьбу с негодным человеком завершает комсомольское собрание. Вроде бы цель хорошая: разоблачить проходимца. Но как: “Так жить мы тебе не позволим!” Может быть, в отсутствии дуэлей это был единственный способ одолеть негодяя внесудебными методами. Так должны были действовать честные люди, честные комсомольцы. Вообще, сцена “суда” удалась Трифонову. Негодяи у него очень удачно защищаются, апеллируя и к здравому смыслу, и к свободе, и к праву личности на частную жизнь. Они одиночки, на которых напал коллектив и бабачит этим тупым “не позволим!”. Их помимо воли жалко. (Теперь с ними сюсюкаются, теперь им все сходит с рук.)

По раннему Трифонову выходило, что коллектив обладает какой-то правдой и всегда может отличить истину от лжи — и на этом основании судить и даже “чинить расправу”. Это потом он поймет (да и мы все поймем), что этого идеального коллектива не существует вовсе, и в массе все равнодушны, трусливы или предвзяты, а по отдельности — порочны, и что прав-то оказывается одиночка, отщепенец. Эта мысль и принесет автору славу.

А пока он выстраивает гармоничную систему своей утопии. Он находит в ней место даже красоте: она помогает в преподавании в школе. Венчает роман первомайская демонстрация, где под общие песни происходит единение душ. Даже природа заодно с людьми — солнце! Бывшие враги обнимаются, осуществляется тот самый идеал соборности. Еще немного — и начнут воскрешать мертвых. Так кончается роман.

Что бы ни писал Трифонов — он прежде всего морализатор. От всей религиозной моральной системы он оставил одно — необходимость добра. А от всей человеческой (дворянской) — требование чести. Герой Трифонова стремится быть благородным и возвышенным — значит, в конце концов, проигрывает.

Не исключено, что критический пафос позднего Трифонова — это не только “прозрение”, но и “консервативная критика”, с точки зрения идеалов 20-30-х годов, того романтизма и оптимизма, что долго еще были дороги автору.

Сталин и пришедшие на смену вожди растоптали тот оптимизм, выхолостили ту веру. Они стали строить государство и мир без веры, но и без личной свободы и даже личной пользы. И государство стало монстром, так или иначе пожирающим личность. Будни иссушили праздник, жить стало скучно, собственные страсти накручивают ошибку одна на другую — без всякого вмешательства комсомола и без всякого катарсиса.

Во втором романе, “Утоление жажды”, написанным аж через десять лет после первого, Трифонов пока не знает об этом. Теперь он постоянно говорит о времени, которое песчинку за песчинкой смывает старое, страшное время, оставляя человеку главное, что есть в социализме — возможность больших дел — в пику западным “делиш­кам”, мелким частным интересам. Трудно сказать, сколько здесь конъюнктуры — сколько искренней веры автора, но картина строительства канала в песках Каракумов — кажется достоверной.

Это первый и последний “немосковский” роман автора. Первый и последний, условно говоря, “производственный”. При все том это очень удачный роман. Здесь Трифонов использует новый композиционный прием: создает несколько изолированных повествовательных линий со своим набором героев, которые в конце концов пересекаются, образуя каркас произведения, куда, как в корзину, помещается сюжет.

В “Утолении жажды” уже с первых страниц герой жалуется на трудности жизни, связанные с клеймом “сын врага народа”. И что на комсомольском собрании тех лет могли исключить из вуза не за моральный облик, а за “плохое происхождение”. Начинает казаться, что главный герой “Жажды” — это отрицательный герой “Сту­ден­тов”.

Люди уже делятся на нормальных людей и подонков. Они в меру циничны и смелы на язык. Рабочие после смены спешат уже не в библиотеку, а как им и положенно — в кабак. Люди хотят денег и незамысловатой любви. Полутонов сколько угодно, но прибавилось темного цвета. Само попадание главного героя на канал напоминает изгнание. И свое студенческое время он вдруг назовет “паршивым”. Обласканный самой большой премией автор вспоминает ту эпоху с откровенной ненавистью.

Тем с большей надеждой он смотрит вперед. И привносит в роман некий новый пафос: борьбы с людьми прежнего мира, мешающими строить канал, осторожными, безынициативными и неумными — и ровесниками, во всем разочаровавшимися, в том числе и в канале. Канал выступает как символ нового мира, обновления страны, дорогой, по которой потекут свежие силы. Стоит автору разувериться в этом — и канал превратиться в голую функцию, мертвую и трудоемкую инженерную задачу, к тому же с неопределенным результатом. И когда это произойдет, он начнет писать другие произведения.

В главном — это роман об истреблении сталинского наследства. “Водораздел прошел через все сердца”. Вместо идеальных комсомольцев 30-х годов, бескорыстных фанатиков, воспетых Платоновым, время которых, увы, прошло, он рисует новых молодых людей широких интересов, которых даже в глухих углах волнует все на свете, даже “венский балет на льду”. К тому же способных на протест, и какой специфический в советских условиях протест: “Я не хочу быть винтиком!”. Восточный колорит, сомнительная любовь, социальные проблемы и готовность биться за некие идеалы вместе с горсткой честных делают роман похожим на “Факультет ненужных вещей” Домбровского.

Все герои романа — люди с оборванными корнями, искореженными судьбами: у кого родственники погибли в 30-ые, у кого — в войну, у кого — во время ашхабадского землетрясения. Едва ли не все — пытаются начать жить заново, надеясь на новое время. Время сужено, прежняя история не имеет значения, люди спешат жить, не очень оглядываясь на условности.

Именно теперь появляется его новый герой — неудачник. Человек слабый, не борец, отдающийся потоку жизни. Активно вредящий сам себе. Который хорошо понимает жизнь, но не собирается ее менять. Лишь мыслить о ней и мучиться. По диалектике автора неудачник оказывается неудачником не только потому, что душевно выше удачников — но и потому, что слаб характером и не может в критический момент сказать женщине “нет”.

Это потом, еще через десять лет, к конфликтообразующим факторам прибавится соблазн “красиво жить” — через который продираются все герои его поздних повестей, теряя друзей и близких. Но сохранится сама “многоуровневость” конфликта: бытовой, социальный и, важнейший, — исторический. В его знаменитых повестях появится лишь мотив рока — в своей жизненной неудаче виноват уже не один герой: виноват его отец, дед, время, страна, народ, рискнувший на страшный эксперимент. Бесконечно усилится важность понятия времени — композиция прогнется под гравитационной тяжестью внедренного в повествование прошлого. В такой взрывоопасной среде даже предательство близких, так же новый мотив его произведений, сыграет роль лишь детонатора, отправной точки некоего расследования, которое затеял автор внутри истории.

Но уже в “Утолении жажды” возникает важнейшая категория “двойной истины”: когда один герой говорит “не надо барахтаться”, то есть унижаться, лезть из кожи, приспосабливаться, лицемерить, а другой отвечает — надо барахтаться изо всех сил, словно прачка, у которой семь человек детей. Тогда жить будет интересно.

И именно в этом романе Трифонов произносит свою самую главную фразу, во многом определившую его последующее творчество: “Нельзя судить о людях по их поступкам”. В стране, где долгие годы даже в общих чертах не соблюдалась презумпция невиновности — объявить, что человек невинен вообще! Что судить о человеке вообще необыкновенно сложно. Что нам не известна истина, что нам виден лишь краешек картины. И восстановлением этой картины Трифонов будет заниматься всю оставшуюся жизнь.

<«Независимая газета», 30.08.2000.

«Ex libris НГ», 31.08.2000>

Tags: Трифонов, книга статей, критика, старое
Subscribe

  • Роман-Кош

    Это наше отношение к тем, кто хотел нас остановить! Альбом:

  • Шанс

    Революция – фрейдистский бунт против Отца, шанс опрокинуть сложившийся миропорядок, устоявшийся политический консенсус – и получить…

  • Две традиции

    До 17-го в России была сравнительно мягкая диктатура царизма. После 17-го – жесткая диктатура большевиков/КПСС. Ослабление диктатуры в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments