Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (25)

В который раз она позвонила Ренате, ставшей ее главной конфиденткой. Рената жалела ее, при этом стремилась быть откровенной. На работе она была замначальника, то есть выше Матильды по должности и, вероятно, транслировала его мнение. Получалось, что он порядком устал от нее, точнее, от ее привычек прошлого, – не считаться ни с чьим мнением и идти на конфликт, поэтому, при всем своем уме, она не понимает, что на работе не личная жизнь, а именно работа важнее всего, хорошо тебе или плохо.

– И почему ты не носишь бюстгальтер?

– Что?! Это он тебе сказал (имела в виду начальника)?

Молчание.

– Это его смущает?

– Вероятно – да.

– Я не ношу его чисто принципиально, можешь так и передать ему!

– Раньше тебя просто считали странной и высокомерной – это его слова, зато и очень талантливой, – ответила Рената. – Но – есть же предел! Это опять его слова. Желающих занять твое место – очередь на улицу стоит! Никто не станет жалеть.

– И Бога ради! – огрызнулась Матильда. – Если у него комплексы – я не виновата!

– Ну да, ты же барыня, все должно быть, как тебе приятно, а не как им!

– А кто они мне? – удивилась Матильда. – Знаешь, я и раньше ни под кого не подстилалась, и теперь не буду.

– Ты слишком горда, – произнесла приговор Рената. – Тебе же хуже.

– Я знаю.

И теперь, в качестве некоей жалости, Рената сообщила, что ей звонил отец Михаил и спрашивал, почему Матильда не приходит, хотя бы по воскресенье в храм? Он все это время ждал ее.

– Он боится, что чем-то обидел тебя. Говорит, что ты могла его не так понять. Он очень хороший священник. Но они тоже не сразу во все вникают. Надо, чтобы он тебя получше узнал. Это он мне сказал. Тогда он сможет дать тебе лучший совет.

От нее хотели, чтобы она все увидела с точки зрения церкви. Увидела, проснулась, переменилась. И все поняла. Все. В следующее воскресенье, несмотря на малую веру, что это чем-нибудь поможет, она поехала. Ехала скорее для него или Ренаты, дать им шанс увидеть чудо веры – на примере ее собственной никчемной жизни. Она не была язычницей или неофиткой, она слишком хорошо знала историю церкви, она слишком много спорила с Антоном о догматах, чтобы безоговорочно уважать их.

Она отрешенно стояла перед иконой Благовещения. Это была устоявшаяся традиция изображать сакраментальный момент: Богородица смиренно и торжественно принимает от красивого ангела сделанный за нее выбор. Никто не спрашивал, хочется ли ей этого? Возьми и неси, Я сказал! Может быть, поэтому Боттичелли изобразил это немного иначе: ангел подбирается к ней, как охотник к лани, и стреляет своим Благовещением, а Богородица словно хочет увернуться от этого "дара". А у Россетти еще больше: испуганная девушка едва не вжалась в угол от посланника, принесшего ей ветку лилии. Может быть, она и хотела бы быть чьей-нибудь возлюбленной, но вряд ли самого Господа Бога! Но традицию надо вести от Симоне Мартини: тут будущая Богородица не только вся изогнулась от ангела в сторону, словно от насильника, но еще и искривила губы, как от дерзкого и неприличного предложения. Наверное, такие картины – соблазн. Поэтому тут – все так правильно и постно. Человек и миф в своей нормативности, как в соцреализме. Впрочем, икона ей все равно нравилась – своим покоем, красивостью, наивностью.

За этими мыслями ее застал о. Михаил.

– А, вот вы где спрятались! Нравится эта икона?

– Я думала о сюжете.

– И что вы думали о сюжете? – насмешливо спросил священник. Кажется, он был в хорошем настроении.

– Не только о сюжете. Еще о роли женщины в христианстве.

– О-о! Пойдемте, обсудим это…

Ранняя весна, воздух, птицы поют… Они идут по растаявшей дорожке, молча, как направляющиеся к рингу боксеры. Сели на лавочку в запущенном парке рядом с шумной улицей.

– Так что вы говорили о роли женщины?

– Зачем понадобился образ женщины в такой мужской религии?

– Вы считаете христианство – мужской религией? Вы феминистка?

– Нет, конечно, но разве я не права? Может быть, образ женщины понадобился, чтобы смягчить суровость изначального христианства? И привлечь в религию женщин?

– Вы считаете, что это кто-то планировал? Теория заговоров? – улыбнулся он.

– Нет, конечно.

– Вы, как женщина, ищете психологических мотивов. Вы считаете, что христианство унижает женщину?

– Нет. К тому же я знаю, что образ Богородицы не имеет к христианству никакого отношения.

– Как так? – удивился о. Михаил.

– Я читала много книг по мифологии. Богоматерь – ну это же просто богиня плодородия, Иштар, Деметра, Кибела, Матерь Богов, Исида, наконец – жена и сестра Осириса. А он был убит и тоже воскрес. Как и многие древние боги.

Он слушал со спокойной полуулыбкой, словно лепет ребенка.

– Это известно. Вы хотите сказать, что христианство – все это вымысел, хуже того – оно не придумало ничего нового?

– Может быть, мне не хватает веры?

– Я не буду ссылаться на себя, хотя я все это тоже знаю, поверьте. Сошлюсь на Владимира Соловьева, отца Павла Флоренского, философа Лосева. Вы думаете, они не знали того, о чем вы говорите? И при этом они были верующими христианами. Канонически верующими.

– Я не говорю, что я не верю.

– А я говорю: канонически верующими.

– И как им это удавалось?

– Бог не постигается через книги. Он постигается через личный опыт, жизнь, озарение. Ваша проблема – ваши знания. Во многой мудрости много печали, как сказано. Вы не можете верить наивно и буквально, как верят многие. Я читал у французского философа Камю: наш рассудок расширяет вокруг нас пустоту. Вы говорите: христианское предание похоже на то-то и то-то, что было до него. Конечно. Христианство венчает религиозные поиски человечества. Это последняя и окончательная религия, отменившая и завершившая все прежние. И как высшая и последняя – она вместила в себя самые важные религиозные мотивы, проходившие через всю историю человечества. Воскресение Бога… А что может быть прекраснее и вернее? Прежде это был просто культ урожая, обновление природы. Человек не отделял себя от рода, племени, природы. Осирис – это не бог, который говорит с человеком. Лишь в Ветхом завете Бог заговорил с человеком. Сперва авторитарно: по образцу царя или грозного отца – люди ведь тоже творили Бога по своим понятиям, – он улыбнулся. – Бог христиан – это Бог, который говорит с личностью, а не с народом, жрецом, царем и так далее.

– Знаете, в "Золотом Осле" Апулея, если Исиду заменить на Христа, никто не заметит разницу.

– Может быть. В то время разные культы подбирались к истине универсальной религии. Христианство не возникло на пустом месте, и Христос явился не случайно там и тогда. Почва, как говорится, была подготовлена. Слились две великие религиозные традиции, Запад слился с Востоком – и новая религия имела шанс стать реально всемирной. И то, что Он воскрес… – что вас смущает, видимо, больше всего... Апостол говорит, что если Христос не воскрес, то вера наша тщетна. Я верю буквально и в воскресение Лазаря, и в воскресение Христа. Ибо если Христос – Бог, то ему подвластно и умирать и воскресать, разве не так? Иначе как бы Он сам говорил, что будет среди тех, кто соберется во имя Его? Это может сделать только живой Бог. Зачем Ему надо было воскресать так буквально? Для иудеев – чтобы исполнилось Писание. Для христиан – чтобы доказать, что смерти больше нет. Смерть отменена. Смертию смерть попрал, – как поют на Пасху. Это же – великое освобождение человека, конец отчаяния.

Он говорил спокойно, но воодушевленно, почти так, как проповедовал с амвона. Ей хотелось во все поверить…

– Но почему, если конец отчаяния объявлен – я не чувствую его? – спросила, наконец, она.

– Вы задаете такие вопросы… Конец отчаяния – это не конец истории. Объявлены новые истины, но человек должен сам постичь их, в том числе и через отчаяние. Человеку ничего не дается просто так. Все, что он имеет – это завоевание.

– Но ведь евреи все равно не приняли Христа… – напомнила она.

– Бог создал их избранным народом, то есть таким, который как-то более правильно исповедует и знает Его. А взамен Бог обещал, что из него произойдет Спаситель мира. Не нам судить, насколько удачно евреи это делали. Многострадальному Иову, которого можно считать метафорой еврейского народа, было предложено: похули Бога и умри. Однако он все вынес. И Бог не обманул, Спаситель родился. На этом миссия избранного народа закончилась, закончилась их избранность. А с этим трудно примириться. В этом трагедия евреев.

– Вы часом не антисемит?

– Боже упаси! В этом смысле я не совсем классический православный. В православии же даже евреи порой становятся антисемитами. – Он улыбнулся. – Многие считают, что женское – унижено в православии. Но оно в такой же степени унижено во всех религиях. Это не унижение, это обозначение некоего, может быть, более трудного и славного пути. Мало найдется тех, кто согласится превратить женственность в средство достижения просветления.

– А с вами интересно говорить! – воскликнула Матильда.

Он снова улыбнулся.

– С вами тоже.

 

И она снова исчезла. А потом пришла, в одну из самых плохих своих минут. Ничего не готовя заранее, в будний день, в пустой храм. Отец Михаил как раз собирался уходить и удивился, увидев ее.

– Вы ко мне?

Она пожала плечами. Смотрела куда-то в сторону, как потерянная.

– Мне кажется, у вас что-то случилось… – сказал он, потупив глаза. – Вы сильно изменились.

Опять Рената! Зачем она всем болтает! Ну да, это мило с ее стороны, с его стороны, со всех сторон – проявлять столько внимания… Если бы чья-нибудь жалость могла что-нибудь изменить! Если ее начнут жалеть соседи по подъезду – можно уже точно удавиться!

– Ничего, я прошло ушла от мужа. И еще не до конца привыкла. Это пройдет.

– Это не мое дело, можете не говорить. О каких-то вещах тяжело говорить, но если стереть личный план и поговорить о проблеме абстрактно?

"Зачем ему это нужно?"

– Последнее время, я замечаю, женщины часто выступают инициаторами развода, их требования к мужчинам бывают так велики, что никакой диалог становится невозможным. Простите за сравнение, но это напоминает отношение маленького освободившегося народа и прежней метрополии. Никаких компромиссов, никаких соглашений с угнетателями. Да?

Он посмотрел на нее.

– А требования к нам разве не увеличились? Если одна сторона хочет нести меньше, значит, другая должна нести больше.

О, оказывается, она еще способна говорить, даже спорить!

– Я не хочу снять с мужчин ответственности, – кивнул он.

– А если одной стороне вовсе не нужен брак?

– А что нужно?

– Не знаю.

Она замолчала.

– Если бы существовали другие варианты взаимоотношений… Но других, кажется, нет. Или они не приветствуются. Или людям их не вынести, – мрачно сказала она.

– Не знаю точно, о чем вы. Есть много искушений, желаний уклониться куда-нибудь. Когда форма, обязанности сдерживают желания. Это девиз современного мира: желай и добивайся желаемого – и будешь счастлив.

– Я не хотела никуда уклоняться. И все же я возненавидела свой брак. Каждый в нем оставался независимой монадой, не считая брак местом, где можно объединиться, тем более разоружиться. И начал это он. Очень он боялся, что брак заставит отказаться его от каких-то важнейших вещей. И ясно показывал мне, что не откажется. Лучше откажется от брака. И я переняла это поведение. Так мы и жили. Непозволительно разоружившись в момент, ну, вы понимаете, – надо было удесятерено вооружиться на утро. Поэтому и эти моменты были редки – ибо требовали сигналов, намеков, действий, а каждая сторона считала это для себя унизительным. Простите за подробности!

– Ничего.

Она уже словно начала исповедоваться. А почему и нет? Он долго молчал.

– Может быть, с его стороны тут было уязвленное самолюбие, вы не думали?

– Думала, но мне от этого не легче.

– Но он может измениться, он может понять, что для него самое важное.

– Я долго ждала, поверьте. И не дождалась. Кажется, вообще ничего этого нет, и я вообразила, что это возможно.

– Вы ошибаетесь, поверьте мне.

– Не знаю. Но лучше жить вообще без брака, чем с таким уродливым.

– Может, вам все же стоило обвенчаться?

– Я хотела, тогда. Теперь рада, что этого не случилось.

– Рады? Разве вам теперь лучше?

– Ну, с вашей точки зрения, это все равно не может считаться браком.

– Почему? Нет, церковь не отвергает государственный брак. Это лучше, чем ничего. Может быть, это не благословлено свыше, но это как бы договор двух людей, а договор подразумевает ответственность.

– Разве нарушение договора – это грех?

– А для вас что-то значит только грех?

– Наверное, да.

– И как вы понимаете его, то есть: что такое грех?

– Я у вас хотела спросить, – поморщилась она и посмотрела на отца Михаила. – Наверное, это то, что церковь считает грехом?

– Точнее, то, что Бог считает грехом.

– А откуда нам это известно?

– Ну, вы словно не знаете: из Священного Писания, откуда же еще?

– Если человек не верит в Бога – это грех?

– Ну, если судить догматически, то да. Хотя в Десяти заповедях этот грех не упомянут, ибо такой проблемы тогда не стояло. Грехом было верить в ложных богов. Можно ли причислить к этому атеизм, как некоторые делают – не знаю. С другой стороны, неверующий нарушает то, что Христос назвал "наибольшей заповедью": "Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим…" Тот, кто не верит в Бога, вряд ли любит Его, не так ли?

Она послушно кивнула.

– Ну, а с-третьей стороны, неверующий – как малый ребенок, не знает еще истины, поэтому и судить строго его нельзя. Где нет закона, нет и преступления, говорит апостол Павел.

– А прелюбодеяние?

– Это классический грех.

– То есть, неверие в Бога – это пустяк, а вот это – очень страшно?

– Я не сказал, что неверие в Бога – это пустяк. Вы искажаете мои слова. Понятие греха применимо только к тем, кто способен его понять и за него отвечать. Ни дети, ни животные, ни иноверцы под этот критерий не подпадают. Малые дети считаются безгрешными.

– А как они могут согрешить?

– Ну, и все-таки. Прелюбодеяние же – это, во-первых, потакание своей плоти, что еще извинительно. Но самое главное – это предательство. А кто у нас главный предатель? – Сатана. Поэтому Данте поместил его в самый последний круг ада. Обман и предательство – вот что дурно в прелюбодеянии.

– А если это сделано открыто, может быть, даже с обоюдного согласия?

– Но зачем? Что это дает человеку?

– Свободу.

– Это дурная свобода, не та свобода, о которой говорит церковь. Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода.

Она кивнула головой, как бы признавая авторитетность слов, но вовсе не со смиренным согласием с ними.

– Не есть ли грех лишь то, что жестоко по отношению к кому-нибудь?

– В человеческом понимании – да. Но можно вредить и себе – не понимая этого. Плоть сильна. Следуя путем плоти – можно совсем уйти от духа. По сравнению с радостью плоти все, что может дать дух, будет казаться эфемерным и пресным. Но это – иллюзия и искушение. Сладострастные люди – ущербные и ограниченные. В общем, можно сказать, грех – это когда человек забывает про дух, то есть забывает Бога – и погружается в земное, где важны деньги, слава, а это порождает зависть и злобу. И половая любовь бывает нужна просто как наркотик. Это помогает человеку забыться, забыть, как он несчастен. Несчастен и одинок. А одинок потому, что не верит, что рядом с ним есть Бог.

"Как у него все гладко выходит! – подумала Матильда. – Верит ли он сам так, как говорит?"

– А вы – ненавидите грех? – спросила она.

– Это уже личный вопрос.

– И все же?

– Нет, я не ненавижу грех. Кто я такой, чтобы судить человека? Грех происходит от нашей слабости, а таковыми нас сделал Бог. Грехи исходят от нас, как вонь от немытого тела. Но Он же дал нам возможность стать сильными. Только не многим это удается, конечно. Некоторым кажется, что не грешить – это жить очень скучно. На самом деле – это каждодневное героическое деяние, потому что искушения и ошибки подстерегают нас на каждом шагу. Как поступать правильно – не так трудно понять, просто это требует от нас усилия и жертвы. А жертвовать мы не хотим, потому что считаем, что и так живем плохо… Тут, конечно, тоже не надо перегибать палку и брать крест не по силам. Стремление к совершенству легко может кончиться падением в обратную крайность. Особенно, если это происходит не из внутренней потребности, а из временного энтузиазма, что свойственно неофитам. Ведь неофит или спорит, как вы, словно сам не верит в то, во что верит, или наоборот – верит во все слепо и восторженно.

– Я не спорю, я задаю вопросы.

– Ну, может, я не так выразился…

Она мрачно вернулась домой.

– Он считает, что неверие в Бога – пустяк, а прелюбодеяние – страшный грех. Вот оно – поповское лицемерие! – сказала она Ренате по телефону.

– Ну, ты должна его понять, он же монах. Говорят, у него была жена и ребенок, но она ушла от него – и он постригся в монахи.

– И что – мне тоже уйти в монастырь! – воскликнула Матильда и разразилась истерическим смехом.

С сыном отношения были все хуже. Она почти не обращала на него внимания – не до того было. Даже уроки его забросила. Не ходила на школьные собрания – не хотела там разреветься. Ей достаточно было малейшего толчка, чтобы она перестала себя контролировать. Как безумная она жалела себя, пребывая в постоянном ожидании катастрофы или немедленного избавления.

 

Тоска. Нет, не тоска. Отвращение к миру. Такое, что дышать не можешь. А сама-то еще гаже! А сколько воображала о себе, какую хорошую собиралась прожить жизнь. Какую правильную. В каком месте все поломалось? Почему в молодости мы такие чистые, цельные, почему потом так деградируем?! И уже не остановить. В голове полный сумбур: что она любит, во что она верит? Ни во что! Верит ли она в Бога? Зачем она обманывает себя – нет, конечно! А когда-то верила. Или ей казалось. Ей так плохо, а Бог молчит. Если бы Он был, разве бы Он молчал? Или это такой Бог, который не разговаривает с людьми, а лишь отдает приказы, а потом карает? Или Ему вообще наплевать на то, что с нами тут творится? Наплевать же нам на муравьев, блох. Отец не плюет на своих детей? Но кто сказал, что мы Его дети, а не завелись сами, как мухи в гнилом мясе? Поэтому живем так бессмысленно, гадко, мелко… И еще рожаем детей, будто нам можно их доверять! Да нам и котенка доверить нельзя! Мы же эгоисты, мы же только о своем счастье думаем… А потом удивляемся, в какую дрянь нас засосало. И впереди ведь ничего, ровным счетом, только хуже…

Она наполнила ванную, спокойно легла. Вынула из упаковки заветную бритву. Вот, что может ее спасти от всех этих мыслей, от этой муки. Пространство сжато в точку. Ничего впереди, позади, сбоку. Зрение сконцентрировано, остро, как скальпель. Вот теперь увидела: голая жизнь, без прикрас, без макияжа. Господи, как она ужасна, почему она раньше не видела? Что заслоняло от нее истину? Но теперь – какая ясность, какая свобода! Стоит только полоснуть по ней, пронзить ее, как страшного зверя. Пусть завизжит и отойдет…

Вода медленно окрашивалась красным. Очень медленно. Она расслабилась, решила ждать. Куда теперь спешить? Совсем не больно. Наоборот: первый раз за много месяцев она чувствует покой. Только бы никто не помешал. Но кто? Кому она нужна?

…Ее нашли в ванной еще в сознании, хотя и совершенно помутившемся. Сын вызывал бабушку, та соседа. Сосед дал по двери ногой.

Месяц она провалялась в дурке, откуда ее наконец выцарапали родственники. Мать, кажется, оставила бы ее там навсегда. Дурку она плохо помнит: слишком много аминазина прошло через ее мозги, превратив их в мокрую рыхлую губку. Так избавляют от безумия. Но какие-то картины она помнила отчетливо, и тогда жмурилась и мотала головой, чтобы забыть. Особенно первые дни, когда, кажется, было еще хуже, чем до попытки самоубийства.

Потом – успокоилась. Ну и что: больница она и есть больница, ничего особенного. Больниц что ль она не видела? Вот только голова страшно болит и плохо работает. И еще скучно, однообразно… Так однообразно, что захотелось на волю. А если на волю, то, значит, жить. Впрочем, можно еще пожить. Это тоже самое, что еще полежать, посидеть, погулять по траве. А там будет видно…

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • О дивный новый мир!

    Мы уже начали оцифровывать себя: существуют наши оцифрованные фото, даже видео, существуют наши оцифрованные мысли – в текстах тех, кто…

  • Откуда все пошло

    Так как главный политический вопрос я разрешил, теперь возьмусь за главный космогонический: откуда и как произошла Вселенная? Порок всех ответов…

  • Бабочки

    Бабочки – были сублимацией Набокова. Под бабочками он подразумевал красивых женщин, которых он хотел – поймать и нанизать навечно на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment