Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (27)

 Он сам позвонил ей.

– Почему вы не приходите в храм? И даже не звоните?

– Простите, батюшка. Знаете, дела всякие… – врала она.

– Обязательно приходите. Скоро Великий Пост. Это время, когда надо ходить. Нам есть о чем с вами поговорить. Хорошо?

– Конечно… Как там ваша работа? Ну, квартира или банк, который вы освящали?

– Да, освящал, вам это не нравится?

– Зачем вы это делаете?

– Знаете, это обычная практика. Светят дома, квартиры, джипы и даже ванны с джакузи, знаете, что это такое? Это серьезная статья дохода священника. Священники не купаются в золоте, как некоторые думают. К тому же это мой близкий приятель. Воцерковленные православные считают это благочестивым – жить в освященной квартире. Старая русская традиция. Превентивная защита он нечистой силы, – последнее он сказал с интонацией инструкции для стиральной машины.

– Вы потакаете суевериям.

– Это лучше, чем высокомерие. К тому же, кто вам сказал, что это совсем бесполезно? Может, бесам и правда становится неуютно.

– Вы верите в бесов?

– Простите, а кого же тогда изгонял Христос? Не требуйте слишком многого от православного священника. Для меня Священное Предание значит больше, чем доктор Фрейд.

– Вы, наверное, и в Дарвина не верите?

– При чем тут я? Существует православная биология, которая отрицает Дарвина.

– И эволюцию?

– И эволюцию. И деревья с семенами появились раньше, чем солнце. А почему? Потому что Бог есть свет и тепло. Видите, нам есть о чем поговорить…

Он словно уговаривал ее, выманивал на свидание.

Тут же она набрала другой номер.

– Мне кажется, отец Михаил увлекся мной, – сообщила она Ренатке.

– Что ты говоришь? Ты с ума сошла? – ответила Ренатка с завистью и враждебно сразу.

– Ну, что – мне так показалось, – сказала Матильда виновато.

Рената долго молчала, будто решала: повесить трубку из-за такой наглости или нет?

– Знаешь, может быть, ты права, – вдруг услышала Матильда. – Он расспрашивал меня о тебе.

 

Теперь с о. Михаилом они вели долгие беседы по телефону.

– Вы говорите со мной так зажато. А представьте себе обычного человека, в джинсах, рубашке, без всего этого облачения. Можете вы отнестись ко мне просто, как к человеку?

– Зачем вам?

– Ну, значит, нужно. Трудно, знаете, все время стоять на котурнах.

Так она обрела свободу. Они спорили о науке, религии и даже патриархии.

– Конечно, наши попы – государственники, не хуже коммунистов. У них вообще много общего: и те и другие не хотят признавать своих ошибок, – вещал отче в необычайно свободной манере.

– Каких ошибок?

– Ну, например, ответственность за историю. Это, на самом, деле, непримиримый конфликт для нашей церкви, эта наша революция. Она не хочет мыслить диалектически. Ужас в том, что то, что наш народ такой забитый и невежественный, – вина и нашей церкви. Если не главная вина… – Его голос был необычный. – Я говорю неприятные и для себя самого вещи.

  Я понимаю…

– Кто давал народу духовную пищу? Кто проповедовал ему сотни лет, кто его развивал?! И что народ узнал от наших попов? Что Христос родился из бока? Ради этого Христу не надо было гибнуть на кресте. Вообще не надо было приходить. – В его голосе прозвучало едва не отчаяние.

– Будда тоже родился из бока, – вдруг сказала она.

– Что?

– Ничего. Батюшка, вы не пьете?

– Пью, дщерь, пью, а что? Не теряя, впрочем, трезвости духа.

– Но почему наша церковь так себя проявила, как вы говорите?

– Потому что сама невежественна, забита и несвободна. И всегда такая была.

– Но почему?

– Потому что наше государство ненавидит конкуренцию, в том числе духовную. Церковь для него – просто декорация. Никакой самостоятельной роли она не играет – упаси Боже! Впрочем, мне кажется, вы об это знаете не хуже меня.

Матильда не знала, что теперь и думать!

– Ну, а вы сами? Вы-то пытаетесь что-то сделать? Или все уже бесполезно?

– Серьезный вопрос. Наверное, не все, не все делаю. Точно знаю – не все. Очень мало. Чем дальше – тем меньше. Мы ведь тоже люди, мы устаем… Пождите, не вешайте трубку! – словно боялся, что оскорбил ее.

Минуту все было тихо. Может, он куда-то уходил?

– Я тут Лескова читаю, – начал он снова. – "Мелочи архиерейской жизни" – очень смешно: "он ехал неважно, на своих на двоих", ха-ха-ха! Это он про епископа. Ах, сатана! И ведь все верно, а, главное, ничего не изменилось. Сколько было гонений, сколько жертв, духовной борьбы! И Церковь выстояла, хотя почти ее убили – и, о-о! – какой был у нее авторитет! В храмы люди ломились, как на стадион. У нас был такой кредит доверия… Все христианство возродить можно было! А теперь тут только на праздники. А храмы все строят и возрождают. Я предрекаю – пустые будут стоять. Потому что ничего не изменилось, ничего они не поняли…

– Тогда такое время было, духовная сумятица… Люди опору искали.

– Конечно. Вообще, лучший для нас момент – это очередной Конец Света. А за его отсутствием – надо терпеть и ждать. Пока ребята чего-нибудь не перепугаются и снова к нам не побегут.

– Это ирония?

– А вы как думаете?

– Не знаю.

– Нет, вы скажите: разве не было на Руси веры? Была! И все просрали, прости Господи! И теперь просрем…

– Зачем же такое отчаяние, может, все не так плохо?

– Конечно, храмы возводятся, купола золотятся – чего же лучше?

– Я не понимаю, чего вы хотите?

– Чего хочу? Чтобы Церковь снова стала тем, чем задумал ее Христос, вот чего! Для начала, чтобы она вновь стала моральным авторитетом. А без этого все остальное – мишура. Да. Но она перестала быть не только моральным, но и мистическим авторитетом. А это, может быть, еще хуже.

– Что вы хотите сказать?

– Самую простую вещь. Церковь оторвалась от своих мистических корней, она просто институт общества, выполняющий определенную, вполне рациональную задачу. Если в храм придет человек и, например, скажет, что ему было откровение, ему, скорее всего, посоветуют обратиться к психиатру. Им не нужна мистика, новые откровения, вообще ничего не нужно. Да, собственно, и Бог не нужен… Они язычески верят в обряды, и не верят в Бога, которому эти обряды, скорее всего, по барабану

Очевидно, он был пьян, одинок – и использовал ее как канал для слития своей тоски, которую не мог ни с кем разделить..

– Вот вам вопрос: что лучше: убить человека или вылить чашу со Святыми дарами? Две трети попов, думаю, скажет – лучше первое. Это не значит, конечно, что они за это начнут убивать, но… Вот такое у нас человеколюбие…

Он снова замолчал.

– Вы считаете, я кощунствую? – и, не дождавшись ответа: – Нет, если Бог – мой отец, он меня простит. Это наши с Ним отношения. Его я не оскорбляю, а все остальное – не важно.

Она понимала, почему он ее выбрал: такие вещи он не мог бы сказать своему приятелю-священнику, особенно, если бы тот был более ортодоксален или осторожен, чем он. Тем более, не мог бы сказать своему духовнику, опасаясь элементарного наказания. Не в прямых словах он сам объяснил ей это, и получилась, что не она, а он нуждался в ней. Почему?

– У вас открытый ум, – объяснил он сам. – Это большая редкость и среди мирян и среди священников. Вы не боитесь новой информации, которая опровергнет какие-то ваши убеждения или нарушит душевный покой. Вы достаточно умны и образованы, чтобы найти для нее место, вписать ее в более сложную картину мира.

Это было лестно, хотя она сомневалась, что она настолько совершенна. Это было обычное мужское преувеличение, романтическое стремление к идеалу, громоздящее всю эту выдумку на женщину, бедную, слабую и земную. Именно это она пыталась ему объяснить. Странно, что такой романтизм она нашла в монахе. А, с другой стороны, разве попы и монахи не должны быть наибольшими романтиками?

 

Был праздник Сретенья Господня.

– …Тогда был в Иерусалиме человек, именем Симеон. Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева; и Дух Святый был на нем… – читал о. Михаил на церковнославянском. Он был строен, красив, лицо вдохновенное, все обращенное куда-то во внутрь. И это облачение – как оно меняет человека!.. – Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, пока не увидит Христа Господня. И пришел он по вдохновению в храм. И когда родители принесли Младенца Иисуса, чтобы совершить над Ним законный обряд, он взял его на руки, благословил Бога и сказал: ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко…

По окончанию службы батюшка вышел на амвон читать проповедь.

– Празднуя Сретенье Господе, мы вспоминаем о вере, – начал он тихо и нетвердо. – Мы говорим о вере, о той вере, которая была у праведного Симеона. А много ли среди нас истинно верующих? – Он долго всматривался в лица прихожан, словно ища таковых, и, наконец, увидел ее. Взгляд замер. Он опустил глаза. Голос стал глуше. – Люди приходят в храм с руками, залитыми кровью, погрязшие в разврате, приходят те, кто обманывал и крал, а мало ли теперь, в наше время, таких? Если они пришли каяться – храм всегда открыт для них, ибо Иисус сказал: "не здоровые имеют нужду во враче, но больные". Если уж наш суд уменьшает наказание тем, кто совершил преступление по ошибке, страсти или неведению, раскаялся, признал свою вину, – то не паче ли Отец Небесный простит грешника?

Он приостановился, словно ожидая ответа, но ответа, естественно, не последовало.

– Но как часто люди приходят в храм не покаяться, а откупиться! Они приносят церкви дары, даже строят храмы, они считают себя верующими и православными – и вновь грабят и убивают. Я не верю в их веру, или у нас разная вера! – вдруг рявкнул он, отчего некоторые прихожане из первых рядов вздрогнули. – Нельзя очиститься от греха богатыми подношениями. Ты можешь искупить грех только тем, что перестанешь грешить, за каждый свой грех сделаешь добро и перекроешь этим добром свои грехи. Если ты грешил перед людьми, то и добро ты должен делать людям. Если же ты думаешь, что за богатые подношения, найдя священника, что отпустит тебе грехи, ты примирился с людьми, Богом и совестью, то ты впал в идольское искушение. А если ты приобретаешь православные атрибуты и думаешь, что они защитят тебя от опасности, которую ты сам накликал, то ты впадаешь в магию и в почитание вещей, вместо почитания Духа. Что Духу наши земные подношения! "Милости хочу, а не жертвы", – говорит Господь. "Ем ли я мясо волов и пью ли я кровь козлов?" – говорит Бог в Псалтыри. Ему не нужны наши жертвы ни кровью, ни золотом. Жертва Богу – дух сокрушенный.

Глаза его были полузакрыты, лицо побледнело и чуть-чуть дергалось. Казалось, он говорит не с ними, а с самим собой.

– Есть и другие люди: они приходят в храм в расчете, что священник поможет им в их делах, в том числе сердечных, они пытаются использовать храм в своих целях, словно палочку-выручалочку, и теряют веру или меняют храм, когда не добиваются своего. Верят ли эти люди? Нимало! Они не понимают, что вера – больше того, зачем они пришли, и нельзя большим мерить меньшее…

– Нет человека без греха, но Христос не для того пришел к людям и умер на кресте, чтобы грех торжествовал в мире. Аминь.

Он быстро дал крест и ушел в алтарь. Люди, удивленно переговариваясь, выходили из храма. Их знаменитый священник… даже они не ждали от него такого.

 

Они увиделись в храме в обычном месте через неделю.

– Мне очень понравилась ваша проповедь про веру и грех, что вы произнесли прошлый раз, – смиренно склонив голову, как кающаяся грешница, сказала Матильда.

– Ах, не вспоминайте ее! Мне уже дали за нее по шапке.

– Как?!

– Конечно. Есть люди, у которых другое мнение. А вы думали? Даже вызвали к благочинному и объяснили, что и Соломон верил, а грешил, поэтому мои умозаключения, что тот, кто верит – не грешит, не верны. И что мои филиппики против подношений от грешников лишат церковь возможности строить храмы и просвещать людей – а, значит, принесут делу веры вред, – будто потворствуя одному суеверию можно исправить другое. В общем, еще немного, и мне придется отправлять свои проповеди на согласование, – усмехнулся он. – Но это наши дела, пусть вас не касаются. Вы же хотели поговорить о чем-то другом.

Ей понравилась его откровенность, наивная открытость – говорящая о силе. У нее самой такой силы не было.

– Да нет, – извинилась она. – Просто благословите меня. Мне теперь это очень нужно…

 

На масленой неделе о. Михаил пригласил их с Ренатой в "паломническую" экскурсию в Звенигород на автобусе с участием прихожан храма. Сперва заехали в Вязёмы, где останавливался по пути в Москву Наполеон. Здесь же бывали Пушкин, Гоголь – и еще куча народу, что играли не последнюю роль в истории России. Имелся и большой храм с высокой галереей и отдельно стоящей звонницей.

Но лучше всего был Саввино-Сторожевский монастырь, основанный еще в XIV веке. Через него прошли поляки, французы, немцы, но он неплохо сохранился. В главном соборе уцелели все росписи и иконостас, а колокол на колокольне был такой, что можно сравнить лишь с царь-колоколом в Кремле. Но он еще и звонил.

После путешествия она не могла ни о чем говорить, кроме того, как хорош был о. Михаил в качестве гида, как высокодуховно они провели время.

– Это явно лучший поп, которого я знаю! – с восторгом говорила она Ренатке. Попов, впрочем, знала она мало.

 

В пост она отговелась по полной программе. За последние месяцы она и так сильно похудела, а теперь исхудала так, что ни одни джинсы не держались на ней. Но ее это только радовало. И каждую неделю в храм, как на свидание. Ей нравилось ее смирение, что трудности церковной жизни даются ей легко, что в ней появилась какая-то восторженность и легкость. Все грехи сняты с нее, во всем дано утешение, на которое она не рассчитывала. Она всех хотела прощать, словно сама со всем прощалась. С о. Михаилом отношения были ровные и деловые. Он давал ей разные маленькие поручения, как-то связанные с ее профессией, и она охотно их выполняла. В общине было много молодых людей, в том числе образованных, им было о чем поговорить. Может, это и правда было то братство, которое она искала?

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments