Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

НОВЫЙ ОРФЕЙ

<Была у меня пара статей о Бродском (коли начал о нем), думал, что вывешивал - да не смог найти. Вывешу теперь, может быть, кому-нибудь будет интересно.>

НОВЫЙ ОРФЕЙ

(о судьбе и стихах Иосифа Бродского)*

Удручающее впечатление произвело показанное по телевидению ин­тервью с Бродским. Он уже по-английски тянет звуки, называет себя в третьем лице "Джозеф", у него совершенно английская манера говорить и строить фразу. Все эти полувопросительные-полуутвердительные "да" в конце каждой фразы – трафарет английского "yes" при тех же обстоя­тельствах (там, где у нас принято мычать "ну" или "м-м"). Или такое неуклюжее: "это мне против шерсти", другими словами: "It`s against a hair for me". По-русски так вообще не говорят. Во всяком случае, от первого лица.

Мне, в общем, понятно его более чем прохладное отношение к перспективе посетить родину. Как туристу, на два дня, ехать действи­тельно не стоит. Надо ехать надолго, надо возвращаться. Хотя бы для того, чтобы все-таки остаться русским. Вероятно, это не самое ценное в мире звание, но к чему тогда странный эстетский каприз поэта писать по-русски?

Впрочем, можно ли назвать "Вертумна", наверное, последнее из тво­рений Бродского, дошедшее до родины (см. "Огонек" №30, 1991) – русскими стихами? Это даже не верлибр, который мог бы примирить "Вертумна" с традицией отечественного стихосложения. По-русски это больше напоминает переводы римских элегиков: шесть по-разному иска­леченных дактилей:

Сделалось чуть прохладней. Навстречу нам стали часто

попадаться прохожие. Некоторые кивали...

Впрочем, поэт не слишком утруждает себя следованию даже этому условному размеру. Примат творческой свободы навязывает в другой раз два по-разному усеченный пятистопных дактиля:

"В этом смысле таким, как я" -

ты усмехнулся, – "от вашего брата польза..."

Широко встречаются и другие метрические и вовсе не метрические варианты. Даже традиционное для Бродского дактилическое ударение в начале строки не всегда соблюдается:

Горизонтальная масса в морге выглядит как сырье садовой

скульптуры. Начиная с разрыва сердца и кончая окаменелостью...

Так пишут американцы, пишут с легкой руки Уитмена вот уже скоро полтора века. Для консервативной, отсталой русской поэзии такой способ письма – весьма необычен. Что ж, возразят мне, хорей когда-то тоже был необычен. И скоро опять станет необычен. А обычным будет вот это. Хорошо, отвечу я, только у поэзии, как и у любого искусства, есть, к сожалению, свои ограничения, революционно преодо­левая которые поэт рискует преодолеть и саму поэзию. Посему и полу­ченный результат надо окрестить как-то иначе: ритмической прозой, удетероном, чем угодно, но не стихами. Когда Василий Тележников ост­роумно выписал в строку стихи Бродского 87-го года – получилась до­вольно образная, поэтически окрашенная проза. И никаких стихов. "Не удовлетворившись на достигнутом", тот же автор переписал в столбик отрывок из "Путешествия в Стамбул". Сходство с тем, что у Бродского зовется стихами превзошло все ожидания (см. "Размером подлинника", Таллинн, 1990).

Спешу оговориться: пусть будет стыдно тому, кто решит, что я не признаю гениальности Нобелевского лауреата. Человек, написавший "Большую элегию Джону Донну", "Письма римскому другу", "Одному тира­ну" (несмотря на досадное недоразумение с "бромистым натром") – бессмертен. А чего стоит одна фраза из стихотворения "Развивая Пла­тона": "Зачем нам двадцатый век, если есть уже девятнадцатый век?.." (строка абсолютно прозаическая, хотя родиться могла только у поэта)!

Но имеет ли эта красивая строка душевное касательство к самому Бродскому? Никакого. Кажется, что поэт слукавил. Сам бы он спокойно обошелся и двадцатым. И страну выбрал более, чем какая-либо другая, этот век олицетворяющую. Это не значит, конечно, что, освободив себя от всех влияний девятнадцатого века, особенно русских, нельзя писать хорошие стихи. Например, "под Бродского": ровный, "разговорный" ре­чевой поток, внезапно раскалываемый хлестким афоризмом авторского производства, яркой картинкой под неожиданным ракурсом, оригинальной философской дефиницией, вроде: "Время – мысль о вещи" ("Колыбельная трескового мыса"). Полюбившийся образ перекочевывает в прозу в ка­честве автоплагиата ("Путешествие в Стамбул"). Бродский же не сни­зойдет до цитирования кого-нибудь, кроме себя. Легко можно предста­вить и обратный обмен: из прозы в поэзию. Слава Богу, ничего не пришлось бы трансформировать, дабы из одного получить другое.

Самый значительный пример "позднего Бродского" – "Осенний крик ястреба". Русская культура в этой пьесе как бы стоит на цыпочках, подхватываемая под мышки американской. Стоп-кадр, моментальный сни­мок. Результат очень даже впечатляет. От русской тут рифма, лири­ческий надсад. От американской – фон, злоупотребление энжамбеманом и хэппи-энд. Впрочем, и первое, и второе, и десятое – от самого Бродского (и лишь немного – от Цветаевой).

Конечно, то, что Бродский большой поэт – нет необходимости дока­зывать. Пусть для меня его стихи последних лет выглядят как переводы с английского. Что ж, это даже удобно. Во всяком случае, за точность можно ручаться.

На Бродского можно дивиться, но завидовать ему не стоит. Люди, вместившие в себя две или больше культур и одинаково удачно во всех них работающие – явление редкое. Явление, рискну сказать, более бу­дущего, чем настоящего. Ни Бунин, ни Георгий Иванов, ни, скажем, Бердяев – не смогли на чужбине ассимилироваться настолько, чтобы из­менить в своем творчестве либо стиль письма, либо тему. В Бродском заметны попытки пойти своим путем и гораздо дальше них. Гордость, по-видимому, не позволила ему стать просто поэтом для эмигрантов, оформляющего их быт вроде некоего "самовара для души". Он решается бороться за то, чтобы остаться (или стать) поэтом и для американцев. Последовательность и успешность в намеченном деле вплотную поставили его, мне кажется, перед необходимостью выбрать нацию, к которой он хотел бы принадлежать. Может, он и выбрал, только мы об этом не зна­ем. Либо тешим себя иллюзиями, вспоминая биографию Тургенева или Тютчева. Оба эти примера для Бродского, очевидно, не подходят. Ибо, кроме классической русской словесности и ностальгического "отпечатка моллюска" – Питера 50-х-60-х годов – другой России для Бродского нет. Живой России. Скоро он, подобно Набокову, сможет сказать: "Вся Россия делится на сны". Он уже и внешне стал походить на своего зна­менитого предтечу, впрочем, не удостоенного Нобелевской премии. И одновременно, почему-то, на классического Гете. Вероятно, по праву. Так выглядят люди, принадлежащие всем народам. В том числе и русско­му. Может быть, даже не в первую очередь.

Еще одно, последнее сказанье: я не ставлю себе целью опрокидывать кумиры и совлекать лавровый венок с почтенного чела – чур меня, чур! На языке любимых Бродским классических размеров ответ метра мог бы звучать так:

Что ты, несчастный, пищишь, ведь намного тебя я сильнее...

Я лишь хочу выбраться к финалу, а потому вернусь к уже известному фильму: Бродский сидит на террасе кафе. Бродского жалко. И как бы он ни демонстрировал нам из гондолы, как ему там в гондоле хорошо, вид­но, как он одинок. Одинок в обнимку со своим геройским индивидуализ­мом. Столь похвальный во времена противостояния систем, индивидуа­лизм превращается ныне в пережиток борьбы – подобно многому другому, что изобрели и на что молились шестидесятники. Бродский давно покон­чил и с противостоянием и с либеральными восторгами (если когда-ни­будь что-то в таком роде начинал). В этом смысле он наиболее эманси­пированный или наиболее европейский наш поэт. До того европейский, что кроме языка, нам, соотечественникам, в современном Бродском ни­чего не близко, ничего не понятно. Знаменитый индивидуализм сыграл с ним злую шутку: душа Бродского уже более не русская душа. И что бы там ни говорили – это большая потеря для поэта. Я не утверждаю, что Вознесенский хорош, потому что он пишет дома. Вознесенский ужасен, где бы он ни писал. Просто я понял, что мне нелегко смотреть на Бродского как на соотечественника, как на русского поэта, ну, там эмигрировавшего по каким-то причинам.

Глядя на Бродского кажется, что он уехал не от режима, нет, что он действительно уехал от России. В ту страну, где ему проще. Может быть, даже в любимую страну. Как некогда уехал Владимир Печерин. "Где легче пишется, там и родина", – говорила Цветаева.

Впрочем, может быть, одиночество Бродского – это вечное одино­чество корифеев духа в их земном существовании.

Бродский – типичный космополит. Ничего патриотического в нем нет. К этому надо привыкнуть, а не причитать заикающимся от восторга го­лосом: какой у нас поэт, какого мы вырастили Нобелевского лауреата!

Он сам себя вырастил. А мы, ну, просто эпизод в его биографии. Может быть, полезный для него встречей с Ахматовой. Американский по­эт Джозеф Бродский благодарит русский народ за оказанное со­действие... И все.

<1991>




* “Независимая газета”, 16.02.93

Tags: Бродский, книга статей, работа, старое
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments