Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (28)

После пасхальной службы о. Михаил подошел к ней, стоявшей почти незаметно в правом пределе.

– Христос Воскрес! – воскликнул он.

Его пасхальный поцелуй был жаркий и тяжелый. "Поцелуй в уста – ради праздника Христа", – была такая старая открытка. "Что здесь "поцелуй": глагол или существительное?.."

– Не хотите ли сегодня посетить поповское разговение?

Она удивилась.

– Это не будет выглядеть странно?

– А вы боитесь странностей? Или вас смущают попы? Ну, что же делать? Другого круга у меня нет, как вы понимаете. Это очень хорошие попы, самые свободные. Узнаете что-нибудь новое об этой жизни.

– Но почему я? – глупо спросила она, все отлично понимая.

– Действительно, почему вы? Наверное, мне хочется больше проводить с вами времени. Вы мне интересны. И куда мы еще можем пойти в Пасху? Не в музей же.

Она плохо представляла, как это происходит у попов. А происходило это в большой трапезной в одном из московских приходов. Людей – человек сорок. Шум, поздравления, христосования. Все духовные люди, матушки и самые верные допущенные прихожане.

– Как вам это нравится? – спрашивает о. Михаил.

– Не знаю...

– Вы же любите странных людей. Тут много странных.

Она высокомерно дернула губкой.

– Сядьте вот сюда и не волнуйтесь, – говорит он.

Она поправила легкую косыночку, на которую уже взглянула в большое зеркало в прихожей, проверив ее скромность и изящество, села на краешек скамьи и стала слушать. Было много злых поповских анекдотов, громких слов о России, сплетен про знакомых владык (ей, конечно, неизвестных). Раньше она много раз чувствовала себя в кругу разных людей – не равной еще, а вроде шпиона. Так было у нее дома. Так было по первому времени среди хиппов. И думала тогда, что ей надо обязательно стать такой, как они. Взрослой и на равных. Но здесь ей даже не хотелось притворяться, что она – как все. Да от нее никто и не требовал. Скорее напротив. Все смотрели на нее как на непонятное и забавное явление, острую приправу к их постному блюду.

Вдруг она ощутила что-то вроде дежавю, словно с нею это уже было, хотя как-то и не так. Это ее и рассмешило и немного испугало, потому что она никак не могла вспомнить… "Не схожу ли я с ума?" Истомленный постом дух все еще был высок, чувства напряжены и почти истеричны.

– Если, падре Роман, Россия – богохранимая страна, как вы говорите, как же тогда в ней завелись большевики? – спросил невысокий молодой человек, как потом выяснилось: дьякон Борис, сидевший по правую сторону от Матильды.

– Как крысы! – бросил мрачный человек с дальнего конца стола. Видимо, он был не тот, к кому обращался дьякон.

– Но крысы не захватывают дом, в котором живут, – возразил вопрошавший.

– Россия была слишком хороша и беззащитна перед жидовской хитростью и большевистским анафемством, – сказал сидевший напротив Матильды толстый и на вид грозный чернобородый, горбоносый и густобровый отец Роман.

– То есть, большевики – это голая ложь? – допытывался дьякон.

– Конечно.

– Голая ложь не победила бы без нашей собственной лжи, – буркнул отец Михаил, как бы ни к кому не обращаясь.

– С этим я согласен, – поддержал разговор о. Александр, белокурый, полноватый поп с редкой бородой и высоким голосом. – Бог постоянно наказывал Израиль за его прегрешения. А Россия – это современный Израиль, – сделал он довольно смелое заявление. Все как-то язвительно засмеялись.

– Тогда большевики – это семьдесят лет вавилонского плена, – заявил дьякон.

– А что тогда татаро-монголы? – спросил о. Михаил.

– Может быть, Египет? – предложил веселый дьякон.

– Куда же мы ушли из этого Египта? – спросил о. Роман.

– Мы не ушли, мы заставили Египет уйти, – отвечал дьякон – и весь стол опять засмеялся. Один о. Михаил был серьезен за этим веселым столом.

Выпив пару стопок коньяка, он стал жаловаться на бесперспективность своей профессии. Матильда уже не удивлялась, что такой человек мог жаловаться. Он ей грустно кивнул, словно соратнице. Близко сидящие попы и их жены принялись вяло возражать ему.

Ей хотелось, чтобы они говорили с ней. Она выпила бокал кагору, чтобы почувствовать себя свободнее.

– Нет, отец Михаил, как хотите! – сказал о. Александр. – Это лукавство говорить, что мирянин может быть ближе к Богу, чем священник. Согласен, он может вести более нравственную жизнь и даже иметь более возвышенные мысли, но он все равно связан с мирской жизнью. Он, пардон, питается от нее.

– А от чего питается священник? – вдруг спросила Матильда. Несколько людей за столом с удивлением посмотрели на нее.

– От пожертвований паствы, – словно плохому студенту объяснил о. Александр. – Он иждивенец, это так. И всегда им был. Общество согласилось на это, чтобы кто-то предстоял за него Богу.

– В этом вся проблема: хорошо ли мы предстоим, – перебил о. Михаил, – и так ли нужно Богу наше предстояние?

– Если мы плохо предстоим – это наша вина, отче, – возразил о. Александр. – Собственно, другой роли у нас нет. А нужно ли Богу иль не нужно – не нам с вами решать. Делаем, что можем.

– А польза-то от этого есть? – снова спросил о. Михаил. Он был непонятно упорен.

– Вы словно взяли на себя роль Искусителя, отец Михаил, – усмехнулся отец Роман. – Наверное, такими вопросами надо задаваться, но не в такой же праздник!

Пожилая дама рядом с ним согласно закивала головой. Матильда, напротив, хотела слушать дальше. Но ничего не последовало, и она взяла свой бокал.

– Закусывайте чаще! – сказал ей дьякон Борис. – Давайте я вам что-нибудь положу.

Она послушно стала есть пасху.

– Вот блинчиков пожалуйста, с икоркой! – не унимался дьякон.

– Мне нельзя так много есть, – сказала она отвлекшемуся от разговора Михаилу. А есть ей просто не хотелось. Как-то отвыкла она. Напротив, ей хотелось поститься и дальше, что сохранить это странное состояние души.

– Почему? – спросил о. Роман, и прищурено на нее посмотрел, словно только что заметил.

– Я толстая.

– Вы толстая? Разве вы толстая? Можно я буду говорить вам "ты"?

Она кивнула и решила ответить тем же. Это напоминало ей их обычные вечеринки, где говорили свободно и без жеманства.

– Ты сколько весишь, дщерь?

– Ну, приблизительно, кило пятьдесят... пять, – соврала она. Теперь она знала точно, что и пятидесяти не весела, как в шестнадцать лет.

– Ну вот, разве это много? – спросил он насмешливо. – Посмотри на меня или на отца Александра! И ты будешь говорить!

– Профессиональная болезнь, – заметил о. Александр, словно извиняясь.

– А я ведь женщина и не очень высокая... Раньше я такой не была. Какая я стала толстая, ужас! Кошмарный ужас!

Попы засмеялись.

– Простите, я, наверное, нарушаю возвышенный настрой?

– Да бог с ним, с настроем. Не настроем единым, – успокоил ее отец Роман.

– Женщин и приглашают, чтобы они говорили глупости, – сказал о. Александр добродушно. – А не только слушали пьяных попов.

Как обычно они взялись ее учить.

– Правда? Как интересно! – с плохо скрытой иронией изумилась Матильда.

– Это почти по инерции, – продолжил отец Роман. – Мы же сильный пол: в отсутствии войны приходиться демонстрировать силу ума.

– Кому демонстрировать?

– Да вам и демонстрировать.

– Правда?!

– Настоящий поп не отказывается от внимания женщин, – брякнул дьякон Борис, изображая рафинированного и циничного юношу. – А почему? Потому что хочет просветить и спасти.

Попы опять засмеялись.

Снова это поучение и снобизм! Он как будто считает ее за дуру. Как и все прочие. Ну ладно!

– Значит, вы предполагаете, что мы поймем суть и сможем отличить зерно от плевел?..

– А если и не поймете... – начал мрачно кто-то сбоку и осекся.

– Как же мы сможем выбрать лучшего? Самого убедительного? Ведь критерий должен быть сродни суждению, если не выше него?

– Поймала! – весело воскликнул о. Александр.

– Да, – сказал о. Роман, – это как-то даже по-сократовски. Браво!

– Критерий женщины – кто говорит красно и у кого круче чуб закручен, – огрызнулся мрачный поп с дальнего конца стола. – Известно...

– Спасибо!

– Не умничайте, женщина, вам это не идет, – сказала суровая пожилая дама, не то мать, не то жена одного из присутствующих.

– Не получился сократовский диалог, – посетовал о. Александр.

Она чувствовала, что возвышенный и умный настрой прошел, но не смутилась. Она добилась своего – они обратили на нее внимание.

– Ну, как вам батьки? – спросил о. Михаил на улице, куда они вышли подышать и покурить. (Да, он курил, но не прилюдно, а как бы таясь.)

– Ничего, веселые.

– Еще бы, без чувства юмора в нашей профессии никак. Сам я, увы, этим качеством не отличаюсь, может, поэтому и мучаюсь.

– Мучаетесь?

– Слишком серьезно ко всему отношусь. А вот вы веселая.

Она воодушевилась.

– Веселая? Я просто свободная сейчас.

– Редкое свойство.

– Почему? Разве вы не познали истину – или как там в Евангелие сказано? – забавлялась она.

– Я бы предпочел более смиренную точку зрения.

– Какую?

– Что есть свобода воли. А другой свободы – нет. А вы что об этом думаете?

– Я?

– Вы. Чего вы журитесь? Вон как весь стол в лужу посадили!

– Я посадила? – ей было лестно и весело. – А я думала: я дура.

– Вы не дура. Странная, как все нормальные люди.

– Меня всю жизнь за это ругают.

– А вы не обращайте внимания. Разве быть верующим – это не странно? Вера в Бога – это вера в невозможное. То есть, чистое безумие. Современное государство мирится с этим, даже иногда подыгрывает, когда ему это нужно. Но, в общем, если быть откровенным, это психиатрический диагноз.

– Вы так это говорите…

– Как? Откровенно? А что мне скрывать? Пусть это будет диагноз. Я знаю, что только верой в невозможное мы можем подняться над миром. Если мы будем равны реальности – мы никогда не сможем быть выше нее.

– Будьте реалистами, требуйте невозможного, – сказала она с усмешкой.

– Именно, – неожиданно ответил он.

Она удивленно посмотрела на него, а он на нее.

– Батюшка, простите глупый вопрос, а вы в молодости не хипповали?

Он снова быстро взглянул на нее, будто был разоблачен. Так два масона могли бы показать друг друга тайные знаки.

– Я так и думала. А какое у вас было прозвище? – не унималась она. – Вы, наверное, были из разряда гуру. Объясняли пионерам про Систему, открывали истины! Помните это время? Я так скучаю по нему иногда!

– Нет, не надо об этом. Лучше поговорим о свободе, – поспешно прервал он. – Как вы к ней пришли?

"Он мне еще не доверяет?" – удивилась она. – "Ну, что ж, и эта тема подходящая…"

– Я свободна, пока могу мыслить, – подумав, сказала Матильда. – Я поняла это еще в школе. Мысль – это и есть свобода. Свобода как осознанная необходимость, как нас тогда учили, – это катахреза, красные чернила. Может быть, ее вообще нет, этой свободы, но вот то, что она необходимость – это лицемерный софизм. Нельзя было сказать, что нет свободы, нельзя было и сказать, что ты – свободен. Его явно придумали заинтересованные родители.

Она словно вспомнила себя много лет назад, словно время вернулось, и ей вновь стало двадцать лет, и все истины блистали, как глаза ее тогдашних друзей.

– О, какая фронда! Да вы анархистка!

Матильда поморщилась: "была".

– Я просто училась в советской школе.

– В кузнице революционеров! У Розанова я читал, что в гимназии он ненавидел стоять в шеренге под портретом государя-им­пе­ратора и повторять за директором какое-то славословие. А ведь Ленин учился в той же гимназии и, кажется, в то же время, понимаете? Там просто преподавали какие-то уроды. Но какой эффект!

Она подумала: да, эффект серьезный.

– Хотя – надо уметь и прощать, – вдруг кончил он.

Она кокетливо надула губы.

– А я не умею. Это хорошо или плохо?

– Забавно. У вас все забавно.

Она почувствовала к нему невероятное доверие.

– Вот вы упомянули необходимость… – сказал он задумчиво. – Наверное, вы правы. Шестов считал, что необходимость – это свойство материального мира. Бог и вера – отменяют необходимость. Вера – это свобода.

– Вот видите, а вы считаете, что священник не приносит пользы! – сказала она, вспомнив разговор за столом.

– Если бы не считал, как бы я мог им быть? Хотя – почему и нет? Ведь можно относиться и просто как к профессии.

– Но профессии кому-то нужны.

– Особенно, скажем, профессия хозяина ларька. С другой стороны – он ведь тоже приносит пользу, дает людям товар. Мы тоже даем товар, который люди у нас просят.

Она поразилась циничности его слов. Видимо, он и правда был в подавленном настроении. Он словно угадал ее мысли и улыбнулся.

– Не слушайте меня. Я все же верю, что на невидимых весах мы приносим пользу, не такую, а настоящую. Именно в силу своей материальной бесполезности. Это удивляет людей, они начинают задавать вопросы. Это уже хорошо…

– Мне кажется, люди вспоминают о церкви, когда все от них отвернулись, когда им надеяться больше не на что.

– Они с тем же успехом обращаются к гадалкам и шарлатанам. А у нас как бы диплом есть, что мы не шарлатаны. Поможем – это еще вопрос, но благолепие гарантируем…

Мимо них прошел отец Александр.

– Уже уходите, отче? – спросил Михаил.

– Да, путь неблизкий, а завтра сами знаете… Знаете, как называется место, где я служу? – спросил он, посмотрев на Матильду. – Ближние Прудищи! И они отнюдь не так близки, смею вас уверить.

И тут она вспомнила Забликово. Ближние Прудищи – они же были почти напротив. Они еще так с Эстетом смеялись…

Попы похристосовались – и отец Александр ушел вместе со своей молчаливой матушкой, которая так ни разу и не взглянула на Матильду, будто боясь греха.

– Смешной человек, – сказала Матильда, милостиво раздавая оценки.

– Он из лучших, – ответил отец Михаил.

– А что, бывают другие попы?

– Еще какие! Донесут, растрезвонят, размажут так, что не отмоешься, – зло сказал он.

– Вот не думала…

– В тихом омуте черти водятся, слышали поговорку? Это про нас. Идемте?

Они вернулись в трапезную. Отец Михаил под столом взял ее руку и жал ее все то время, что они были в гостях "у батьков". Больше он не принимал участие в беседе и сидел словно на поминках.

Из трапезной они снова вышли вместе.

– Вы так сжимали мою руку, – сказала она не то в упрек, не то с благодарностью.

– Больно было?

– Нет. Странно. Так, пожалуй, еще никто не сжимал.

– Вы же не школьница.

– Уже нет, – подтвердила она, не совсем поняв, что он имеет в виду?

– Я не хотел вас испугать. Вы, наверное, и к любви относитесь своеобразно?

– Не знаю.

Она помолчала. Не хотелось казаться деревянным чурбаном.

– В восемь лет меня пытались изнасиловать, – сказала она, когда они дошли до улицы.

– И что? – спросил он, заинтересовавшись.

– Сосед спас. А я вся обмерла и ничего не могла понять. В восемь-то лет… А потом опять, в лифте.

– Что?!

– Я отбилась бутылкой кефира. – Она засмеялась. Он тоже фыркнул.

– Но я считаю, что вся жизнь – это бесконечное насилование и совокупление, из которого всегда выходишь оплеванная. Всю жизнь, от которой бежишь. И в которой тебя все равно настигают: в лесу, на улице, на работе, дома, в семье. Все лезут тебе в рот и пытаются узнать, чем ты дышишь? Чтобы ты дудела в дуду и читала им по-французски, мучаясь месячными и чистя картошку левой ногой!

Он обнял ее за плечо и поцеловал в висок.

– Ты у меня замечательная, ни на кого не похожая.

Она просунула руку ему под пальто и обняла за пояс. Она даже не обратила внимания, что под пальто у него ряса, и что это вообще как-то нелепо.

Дорога продолжалась в неопределенном направлении, теперь на пойманной тачке. Она была совсем пьяна. И не соображала, куда он везет ее. И говорила-говорила. Если не на десять, то за десять лет точно.

Он жил в старом доме в центре. Темная лестница с роскошными перилами. Дальше чай и будуарная сцена:

– Иди сюда.

Она со стула смотрела на него огромными глазами.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы тебе не было одиноко.

Она со стула в темном углу отрицательно покачала головой.

– Мы просто полежим вместе…

Она опять покачала головой. Почему он не спросил, любит ли она его? Если пришла сюда – значит любит? А зачем она пришла? Разве не за этим?

– Странная ты. Ну да, женщине идет скромность…

Повернулся к стене. Проехала машина. Параллелограмм света прочертил по дальней стене и пропал, как загадочная длань у Вальтасара. Тревожный звук растущего расстояния в ночной необитаемости.

– Можешь взять одеяло и подушку в шкафу и лечь в другой комнате.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment