Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

ПОБЕДА С НЕГОДНЫМИ СРЕДСТВАМИ

<Еще одна старая статейка о Бродском>


ПОБЕДА С НЕГОДНЫМИ СРЕДСТВАМИ

К шестидесятилетию Иосифа Бродского

Поэтическое, художественное видение представляет собой видение предмета таким, каким он не является. Это не фиксация его, не описание — это придумывание о предмете истории влияния его на твою жизнь, наделение его теми качествами, которые ты не поленишься в нем различить. Возможных качеств и подстановок — множество, поэтому так много неподражаемых поэтов. Главное в них не форма и подготовленность, а степень видения активности предметного вторжения в твою жизнь. Не пассивная роль предметов, а их живое наступление, из чего мир грубо строит вещи, а поэт находит тот тонкий момент их жизни, которым они создают мир, как подвижную, непрекращающуюся реальность.

Поэт — это тот, кто чувствует печаль и глубину бытия — и может выразить это только через стихи, потому что это опробованный и универсальный язык для выражения именно этих ощущений. Когда не хватает слов — начинаешь писать стихи.

Все настоящие поэты — недоучки. Цветаева, Ахматова, Волошин, Гумилев имели лишь гимназический курс. Не кончил университета Мандельштам. Все их образование — это самообразование. И все равно они стали великими поэтами, лучшими нашими поэтами, куда более совершенными, чем высокообразованные символисты (исклю­чая Блока). Пастернак, впрочем, кончил все, что можно, и даже поехал к философам в Марбург. Но он никогда и не собирался быть поэтом. Поэзия возникла из кризиса его самоосуществления как музыканта и философа.

В наше время это подтверждается на примере Бродского. Те же, кто кончил всевозможные университеты, а потом еще и Литинститут — неплохо устроились в литературе, но великими не стали.

Ибо все дело — в самовоспитании, в вызове, в освоении оружия, пригодного именно для твоей борьбы, борьбы со своим врагом, в отказе от накатанной и более облегченной дороги. В приоритете творчества над карьерой. В желании выбрать судьбу художника как отшельника и сумасшедшего.

Современные же вписываются не менее умно и выгодно, чем все прочие нехудожники. И остаются по большому счеты бесплодны. Пример Бродского очень греет их — но по какому праву?

Какое вообще право мы имеем на Бродского, почему осмысляем его феномен? Он никогда не был нашим — пока жил здесь, в эстетском, высокомерном эпикурействе, тем более — когда остался там. Именно остался, один раз уже переживши “инфаркт” отрыва, вынужденное сжигание кораблей.

Некоторое время назад все старательно писали свои соболезнования на смерть Бродского. Даже те, кто, в общем, и не очень-то любил его. Мой знакомый, хороший тонкий человек, додумался, что он (Бродский) был всегда в стороне и выше нас. Он следовало бы писать с большой буквы. В стороне — да, но почему же выше, откуда это следует?

Во мне его смерть, как не кощунственно это звучит, не вызвала эмоций. Да, он был в стороне от нас — это точно, в прекрасном далеке. Ни родина, ни Бог (см. статью Бродского о Кавафисе в “ИЛ” № 12 за 1995 год) не были для него важными понятиями: он был космополит и эпикуреец в лучшем европейском смысле — плохая подделка под Набокова. Ибо Набоков-то, маскируясь, страдал, и проговаривался. Он-то не мог без России и при любой возможности вернулся бы сюда. Бродскому было хорошо и в его Америке, так о чем тогда говорить? О чем-то таком вообще? Рассуждать о чем-то узко эстетическом, как бы в духе чистого искусства? Ну, и бросать дежурные фразы о тиранах, столь мало и недолго его мучивших. Забыв о тех, кто по эту сторону океана, кто за него боролся и его любил. Я ему не нужен? — и он мне так же. И поэзия его давно мне стала безразличной, особенно позднего периода. И проза. Все это выхолощено, искусственно и далеко. Да, это хорошо сделано, да, здесь есть стиль и чувство вкуса, да, Бродский очень вежливый человек, очень европеец, он мало говорит о себе. Ну и что? А каково солдатам на Кавказе, а каково работягам на железнодорожном полотне в двадцатиградусный мороз, когда даже моча застывает на лету, каково женщине в темном московском переулке? Каково тем, кто здесь? Каково несчастным любовникам? Каково тем, кого просто текст и сочинения многоуважаемых мэтров не спасут? Бродский их не знает, они для него дикари или старый кошмарный сон. Он захотел жить в своей оранжерейке — милое, понятное желание. Но у меня другие проблемы. Мы живем на родной земле, и мучаясь и черпая отсюда силу. Я даже не знаю — умен ли он был. Но вот воспитан — это точно. Он давно уже был памятник, легенда — и теперь просто окончательно забронзовел. Опровергнув свои ранние прекрасные стихи: “Ни страны, ни погоста / не хочу выбирать, / На Васильевский остров / я приду умирать”.

Может быть, за это отчуждение, за эту позу он заплатил своей судьбой. Ему от многого пришлось отказаться: всего того, что составляло сюжет его жизни, запахов и мотивов родины, настраивающих бытие на уникальный лад, всего прежнего вообще, кроме книг, на смену чему пришло более легкое, но чужое. Отказаться от земли, на которой стоял, что почти что равно отказу от “я”. Только пустые люди могут перенести эмиграцию легко. Человек, переживший эту трагедию, равную, может быть, трагедии потери самых близких людей (а эмиграция в те годы означала и это), не может не измениться навсегда. Ему пришлось до некоторой степени отрезать родину, вытеснить ее из опыта, чтобы ослабить боль. Стать другим человеком. Тем, кто пишет стихи и этим спасается. В эмиграции ему остались одни стихи. Это страшный опыт. “Если выпало в Империи родиться” — лучше быть последним ее парием, жить на самом дальней оконечности ее — но не в изгнании. В этом весь Овидий. Вдохновение Бродского — того же рода.

Эмиграция изменила поэзию Бродского. В восхитительных городах Италии он пережил полное одиночество, анонимность. Не было связи с людьми — и приходилось фиксировать мимолетные связи с предметами. Стихи, по выражению Самуила Лурье, стали напоминать протокол осмотра. Даже появляется настроение и мелодика Георгия Иванова, самоуничижения, самоотрицания. Поэзия все более абстрагируется, срывается в солипсизм.

Бродский был очень слабым человеком, страшился, как смертельного потрясения, приезда на родину. Он купался в чистом эфире звука, защищенный от существования стеклянной стенкой поэзии, которую ничего не стоит сокрушить небольшим усилием. И поэтому писал отличные стихи. Повторение его опыта — ужасно, его личная жизнь, глядя со стороны — полное поражение. Но, не будучи героем, он сделал из необходимости доблесть и победил негодным оружием на чужом поле. Этот факт и представляет самый большой интерес.

_______________________

«Независимая газета», 24.05.2000

Tags: Бродский, книга статей, работа, старое
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Игуана -2 (конец)

    Узелок имел и свое продолжение, в котором, конечно, и заключалась вся его соблазнительная и грустная прелесть. Через три года, весной 87-го, я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment