Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (30)

X. РИЧАРД

 

Он удивился, увидев ее одну. Он только встал и встретил ее в роскошном бархатном халате и с электрической зубной щеткой во рту.

Ричард был американцем в третьем поколении, то есть стопроцентным, потомком эмигрантов из Европы. В его семье учили французский язык и ценили европейскую культуру, сам он в юном возрасте подцепил заразу нон-конформизма, поэтому стал философом. Как положено для Калифорнии, откуда был родом, носил умерено длинные волосы. Он даже был "профессором", то есть преподавал в маленьком американском университете, хотя скоро бросил. Несколько лет назад он купил небольшой магазин и ушел в бизнес. Впрочем, делами он занимался мало, больше разными культурными проектами между двумя странами, на которых он тоже надеялся заработать. Говорил он по-русски очень плохо, с сильным американским акцентом, читать не мог совсем, во всяком случае сперва, когда только стал ездить в едва открывшуюся страну. У своих американских друзей он считался "русским" – за непонятный интерес к этому большому равнинному Непалу, да и сам себя в некоторые моменты едва ли таковым не считал, хотя мерзостью чистоты и порядка – был невыносимо иностранен.

Они познакомились на Арбате в 88-ом. Как все американцы, он был рационален и спокойно-эгоистичен. Он всегда был щедр к ним, но как-то по-барски. Он, например, привык ходить в рестораны, на которые у них не было денег. Поэтому он всегда платил. "Когда-то я жил в Америке", – смеялся он, но теперь больше – в России. Снял себе квартиру на Рязанском проспекте, завел последовательно несколько возлюбленных, надеясь найти среди них настоящую жену-мечту. Для американца это было раз плюнуть, такие нищета и отчаянность царили в стране. Но и рассчитывать на что-то стоящее мог только такой наивный и непонимающий этой страны человек, как Ричард. Но он не унывал, вновь и вновь убеждаясь, что его хотели использовать лишь как трамплин для перепрыга на Запад. И Матильда тоже вновь и вновь пыталась объяснить ему, в чем его ошибка. Ей приходилось излагать на его языке тайны русского духа, пускаться в сложные обобщения, которые и на родном-то не просто выразить, растолковывая психологию русской женщины и прочие вещи, совершенно непонятные американцу, даже с философским дипломом. Собственно, вся его любовь к России была чисто матримониальная. Ибо процесс эмансипации на Западе зашел так далеко, что такому эстету и капризному эгоисту, как Ричард, там больше не виделось ничего женского.

"Америка, – пожимал он плечами, – это история луны, которая никогда не взошла", – цитировал он ("America is the story of the moon that never rose"). Это их удивляло, и они спорили с ним, напоминая про битников, 67-ой, Doors и Джоплин… Он посмеивался, ему было приятно это слышать. Видимо, и у американцев бывают кризисы самоидентификации. "Что вы удивляетесь, вы же тоже не цените свою страну…" – напоминал он.

Она поняла, что ей надо бежать отсюда, ее надо куда-то увезти. Все, что она делала последнее время в очерченном для нее мире – было разрушение. Смерть, вышедшая из тела Брахмы, – женщина с темными глазами, с венком из лотосов на голове, одетая в темно-красное платье.

Почему так получилось? Потому, что она убежала из под покрова благожелательных богов? Исказила путь, уготовленный ей ее кармой? Как слепой метеор, она металась по вселенной, не в силах понять собственного назначения. Мир трещал от ее танца, и не было Шивы, готового лечь ей под ноги и спасти этот мир.

…Они пили до ночи на полу в роскошной пустой квартире Ричарда, наполненной дорогими безделушками и запахом благовоний, как в индийском храме. Все было не так, как она привыкла. А она привыкла к бедности, граничащей с нищетой. Русское жилье – было берлогой, немного грязненькой, чисто функциональной. Американское жилье говорило о сибаритстве, о том, что хозяин занят в нем чем угодно, только не трудом. Она казалась себе мокрой дворнягой, приведенной в богатый особняк с улицы. И поэтому была горда и надменна. И еще ярче блистала умом.

Не надо было быть метеорологом, чтобы понять, чего хочет Ричард. Но в своей буржуазной порядочности он не смел соблазнять ее: она же была жена Дятла, его друга. И он не мог напиться как русский, чтобы послать все условности к черту! А вот она напилась. И осталась ночевать. Впрочем, на отдельном ложе.

Он был польщен самим фактом. И превзошел сам себя. В этом нищем городе у него уже были свои любимые места и рестораны – и они за два дня обошли все.

 

В полыхающем алыми красками китайском ресторане "Золотой лотос" около Международного торгового центра Ричард жаловался ей, что несколько пресытился российским климатом и собирается возвращаться в Америку. Россия была для него полигоном его великодушия и богатства. Здесь он был человеком высшего сорта, первым парнем на деревне. Но рано или поздно всякий иностранец устает от жизни здесь, как от исследований в полевых условиях. 

Он признался ей, что всегда любил ее и искал в России девушку, похожую на нее. Он почему-то думал, что таких здесь много, но ошибся.

Он понимает, что ей трудно полюбить такого дурака-иностранца, как он, но он сделает все, чтобы она была счастлива, если она согласится уехать с ним в Америку.

Она удивилась месту, которое он выбрал для признаний. Наверное, это сказался какой-то их заморский стандарт. Говорить важные вещи за едой в приличной обстановке, при свидетелях. Мол, мои намерения честны, я ни от кого ничего не скрываю. Или – попросту мне на все насрать, и ресторан – такое же нормальное и обычное место, как у вас – кухня. Поэтому американские громилы в голливудских фильмах у всех на виду обсуждают, как они грохнут тот или этот банк. Молодая, глупая, но в чем-то и чистая нация.

Она обещала подумать, и честно думала несколько дней. Он звонил ей каждый вечер.

– Хорошо, – сказала она. – Я поеду с тобой – в твою Америку… Но при двух условиях. Первое: ты не будешь меня заставлять спать с тобой. Потому что я честно скажу, что пока еще не люблю тебя. И не знаю, полюблю ли. Я не хочу обманывать тебя. И я не знаю, смогу ли жить в Америке. А если не смогу – что мы будем делать? И еще: в случае, если все сложится, ты усыновишь Гора. Как ты понимаешь, без него я с тобой жить там не буду.

Итак: она поживет в Америке и посмотрит. От этого будут зависеть и ее дальнейшие отношения с Ричардом. Она хотела бы даже жить отдельно, работать – если это возможно…

– Ну, как ты – согласен? – спросила она – и ей самой стало смешно. Надо было быть мазохистом или полным идиотом, чтобы принять такой договор.

Ну, да, он не ожидал такого предложения. И сказал, что им не обязательно сразу жениться. Он может сделать ей приглашение, она поживет месяц или больше и решит. Он подозревает, что могут возникнуть проблемы с визой, но он постарается их решить. Он как-то ушел от ответа, сведя все – непонятно к чему?

 

– Ты хочешь в Америку? – спросила она сына. – Ты же всегда хотел! – напомнила она, заметив, что Гор молчит.

О, Америка, Америка! – мечта всей юности, "страна, где я не буду никогда…", недостижимая, как Белозеро.

– У нас будет свой дом, машина, компьютер, много-много чего. Америка – богатая страна. Там теплый климат. Будем ездить в Диснейленд. В открытом кабриолете через всю Америку, как в фильме "Hair", помнишь?

Нет ответа. Не так просто его купить.

– Не надо будет потом идти в армию. Получишь хорошее образование, найдешь хорошо оплачиваемую работу. Все будут тебе завидовать… – Совсем уже не знала, что сказать и несла околесицу, сама понимала это, но голова была пуста. Она чувствовала, что предает сына.

– Но надо, чтобы ты чуть-чуть теплее относился к Ричарду. Ты хочешь, чтобы Ричард был твоим отцом… или отчимом?

Гор пожал плечами. Чем больше его уговаривали, тем сильнее он хотел сказать свое священное "нет".

– Ты ни разу не сказал ему ни слова. Почему? Он обижается…

Им манипулировали, он был достаточно взросл, чтобы понимать это. Ричарду чужие дети были нужны, как снег зимой. Как и большинству людей. Ему нужна была Матильда – и ради этого он был готов подвинуться. Врать сыну про любовь? Ее к Ричарду, ради которой надо пожертвовать Гором, или, что совсем смешно, любовь предполагаемого отчима к пасынку?..

– Мне надо съездить туда и посмотреть. На пару-тройку месяцев. Сможем ли мы там жить? Ты согласен пожить без меня с бабушкой? Подумай – это же Америка!

А согласна ли она прожить столько без него? Ее прабабка, умершая десять лет назад, потеряв в Гражданскую мужа, никогда больше не вышла замуж. Ее двоюродная бабка, потеряв мужа в Отечественную – то же самое. Такая вот верность, такие представления об интересах детей. Матильде это казалось вздором: времена рудиментарных верностей прошли. Никто не должен портить никому жизнь, и никто не должен жертвовать своей жизнью ради другого. Все жизни равны. И твоя – не хуже других.

 

И она уехала. Отъезд – простейшая форма смерти. Человек есть, но его в твоем физическом мире все равно нет. Ни увидеть его ты не можешь, ни услышать. Уехала, умерла, будто схитрила, ушла от погони.

Сперва Дятел испытал легкость. Кончилось это многолетнее наваждение. Сыны свободны.

Он шел по Москве, и Москва была для него, как полный кувшин парного молока.

Но эйфория проходит. Он должен был переживать этот мир в одиночку, страшный, негостеприимный мир. Он вспомнил фразу Уолта Уитмена, прочитанную бог весть когда на вкладыше из коробки с конфетами: “We were together, I have forgotten the rest”. И понял, что это together было самым важным в его жизни. Он стал писать ей письма, одно другого страстнее и мучительнее. И она ему отвечала, и каждый ее ответ был маленьким рассказом. Но не ответом.

Tags: Беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments