Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Еще о Бродском

<Валентине Полухиной>

Уважаемая Валентина (извините, не знаю Вашего отчества)

Благодарю Вас за внимание к моим писаниям и особенно за оценку моей внешности. В свою очередь я с интересом прочел текст Вашего доклада и, честно говоря, будь я менее самоуверен, мне должно было сделаться не по себе от смелости, с какой я замахнулся на столь великих, удостаивающихся исследований, подобных Вашему.

Не знаю, правильно ли Вы поняли из моей статьи суть моего отношения к Бродскому. Иногда он мне кажется гениальным дикарем, типичным продуктом современности (под стать всем нам), эпохи, для меня в значительной степени неприятной и чуждой. В силу этого я предпочитаю Бродскому Кушнера, поэта, может быть, не столь одаренного, но более ровного и духовно мне более близкого. Все это крайне субъективно и ничуть не бросает тень на Бродского.

Впрочем, между нашими подходами к поэзии есть разница. Вы относитесь к Бродскому как исследователь, я — как ценитель. Для Вас Бродский — памятник, у которого можно подсчитывать запятые. Для меня Бродский явление покуда еще живое, открытое, неустойчивое, более того, до некоторой степени он — коллега.

Однако, как его ни рассматривай, есть нечто большее, чем Бродский — это русская культура. И Бродский, человек все-таки русской культуры, рассматривается мною в ее контексте. Бродский — не ленивый раб, зарывший свой талант, но раб до некоторой степени неблагодарный.

Почему я так говорю? Не только лишь из-за его очевидного национального безразличия — позиции даже симпатичной мне, но, вероятно, не лишенной некоторого ущерба. Есть более важный момент.

Бродский — человек из свиты Ахматовой. Но нет поэта более далекого от нее, чем Бродский. Может быть, именно этого я не могу ему простить. При том, что признаю его огромные достижения на его поле.

Он сделал предметом поэзии философские категории — это свеже. Именно новизна поэтики поражает прежде всего при знакомстве с Бродским (помимо слишком длинных строчек и разговорных интонаций). И все же однажды начинаешь чувствовать тяжеловесность подобной лирики, являющейся лирикой лишь по виду, ибо рассудочна и “бесчеловечна” по своей сути, словно перед нами стихи некоего Мельмота Скитальца, Демона, Вечного жида, инопланетянина, случайно упавшего на землю и пытающегося осмыслить переживаемый дискомфорт и экзотику. Мне чужда эта поза сверхчеловека, чужды чрезмерные стилистические ухищрения, сводящиеся, по существу, к расчленению явления и соединению получившихся частей в противоестественные комбинации. Когда цель — язык, когда ведется игра “в язык” (и тщательно вуалируется боль автора, единственно ценное, но затемняемое Бродским как слишком личное) — тогда мне это уже неинтересно, я не сопереживаю подобной поэзии.

Зачем расчленять боль на буквы и смысловые поля? Чувство есть чувство и математике не подлежит. Бродский видит за чувствами слова, и это его главная ошибка. Он слишком умен для стихов и слишком горд, чтобы писать настоящую лирику.

Он все пытается описать, назвать, подобрать метафору к любому ощущению, поймать ощущение в язык. Это интересно, но очень частно и мелко для поэзии.

Поэтому мне понятна, но крайне несимпатична эта “структу­ралистская” мысль Бродского, что поэт есть орудие языка. Поэт есть фокус духовных противоречий, и с этой точки зрения он может вообще не писать стихов. Поэтому мы хвалим поэта справедливо — за язык, за то, как он сумел приспособить вечное к своему сиюминутному. В конце концов, мы говорим о трагедии личности, а не о трагедии языка, до которого нам дела нет. Тут замечается доморощенность философии Бродского, ее нестрогость. Либо — кардинальное противоречие лингвофилософии и философии экзистенциальной.

Этого нет в статье. При создании статьи совпало (или почти совпало) прочтение “Вертумна” и просмотр фильма о Бродском, показанного нашим телевидением в конце 91-го (тогда же и написана статья). Мне вдруг показалось, что я что-то понял в современной поэтике Бродского и почему мне она совершенно не нравится. Я не собирался анализировать всю поэзию Бродского. Я хотел лишь постичь значение поэзии и места.

Я крайне не люблю американскую поэзию, эту поэзию супермаркетов и ранчо, мне подозрительно освобождение ее от рифмы и размера (а не факультативного использования, скажем, цезур или анакрузы) — как и всякое ребяческое освобождение. И мне кажется, что американская поэзия оказала на Бродского дурное влияние. Что же делать: американская поэтика, очевидно, органически противоположна русской.

Более того, при пересечении границы, тем более океана, пропадает то напряжение в слове, свойственное русской словесности (простите за тавтологию). Слишком много в этой кладке замешано на неврозах, отчаянии, крови — а это, все-таки, вещи духовные. Ослабление духовного напряжения в рациональном западном мире — очень вредно именно для словесного искусства.

К тому же такой короткий язык, как английский — очень удобен для шлягеров, но вряд ли для настоящих стихов. Сыпучий и звонкий, он лишен матовости и полутонов (как мне кажется), столь свойственных русскому, с его флексиями и сложнейшей морфологией. Не знаю, на сколько все это касается Бродского, но мне кажется, что касается. Поэзия, вероятно, единственная вещь, не переносящая эмиграции. Возможно, чтобы быть ближе к ней, мы и живем в этой проклятой стране.

Последний прочитанный мною опыт Бродского — “Набережная обреченных”, был также для меня показателен. По существу, весь текст пропадает в борьбе за метафору. Это барокко, переходящее в рококо, искусство, перешедшее в искусственность. Не ту замечательную искусственность Бруно Шульца, но искусственность тяжеловесную и неуклюжую. А для подобных одномерных вещей убийственно любое сравнение.

А что до русскости, сохраняемой Бродским, то чего бы она стоила, если бы так легко утрачивалась среди чужеродных этносов? Русскость — это эсхатологизм сознания, мешающий жить, но способствующий творчеству. На Запад его надо высылать в консервных банках. Рад, что Бродский в нем не нуждается. Однако давно замечено, что лучше пишется там, где хуже живется. Вот суть моих размышлений о месте и поэзии, осуществленных на материале Бродского. Боюсь, я Вас не успокоил.

И все же с огромной признательностью за внимание

Александр Вяльцев

16.8.93.

Tags: Бродский, из переписки, старое
Subscribe

  • Синдром Пэна

    Некоторые, а, может быть, даже многие молодые люди не могут стать взрослыми. И не хотят. Наверное, такие были всегда, но у них было меньше…

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Ветер в волосах

    Я родился и вырос в мире, где не было эстетики. «Этики», напротив, было много – и сводилась она к декларациям, равно удаленным…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments