Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (31)

XI. АМЕРИСА

 

Она улетала в Америку в тревоге, больше похожей на панику. У нее не было предшественников – из людей ее круга. Да, собственно, ее мало интересовал их опыт. Страшно было разочароваться в мечте. Слишком долго их всех обрабатывали на предмет “контрастов” тамошней жизни, чтобы не ощущать это на уровне подсознания. На уровне же сознания... Все-таки они были не такие, как она и ее друзья. Которые сами были не такие. Они совсем зажрались, они улетели на сто пятьдесят лет. При этом Матильда не чувствовал, что душевно они лучше или тоньше, или глубже. Было немного странно, что отсутствие революции и многолетней тирании вкупе с немыслимым прогрессом принесло им так мало. То есть, самого ценного, что было для нее в Америке, она уже не надеялась в ней найти. Скорее, экскурсию по местам боевой славы. Америка была для нее мифом, как Белозеро или Египет для раскольников, понятие скорее духовное, нежели географическое. Хотелось своими ногами пройтись по “святой земле” контркультуры и нон-конформизма, откуда пошло едва ли не все самое важное для ее поколения. Причем не только с 67-го года или битников вели они свой отсчет, но несомненно с “Уолдена” Торо. Многие и язык их учили, чтобы понять все это.

Америка казалась честным, сильным, свежим миром, полным интеллектуального духа и недавно открытой истины. Новый мир, куда уезжают все, кто затух в Старом. Мистическая цель Свидригайлова, потому что небо... Где каменная женщина обещает: придите все несчастные и убогие – я утешу вас.

Экстатический дух толкал ее любить Америку, Америку свободы, новой музыки, новой практики, нового юродства. Где мало старых догм, старой рефлексии, страна, где не рассуждают, а тащатся от многозначительности вновь открытых смыслов.

Если здесь появились все это – это страна чего-нибудь да стоила.

Вот как она много знала об этой стране – и все это не было опытом...

Поэтому было досадно показаться себе очумелой провинциалкой, просто деревенщиной, ждущей от Америки неизвестно чего, Гекльберри Финном, не нашедшим здесь родных мифов, родного грязного пятна, и что ее знакомство с Америкой будет запоздалым и горьким.

 

Сверкающее ожерелье жемчуга “под крылом самолета” в ночном море – не то Париж, не то Лондон. Все одиннадцать что ли часов полета она просидела в кресле, читая книжку и встречая рассвет в воздухе над морем, пока весь самолет мирно спал и сопел носами, будто нет ничего более естественного для человека, как лететь над землей на высоте десять километров. Ко всем странностям – рассветом, который она встречала, было вчерашнее солнце, уже севшее в Москве, которое она вновь догнала.

Перелет был ужасный, почти невозможный. И этот пресловутый jet-leg, описанный у Аксенова. Пересадки в Нью-Йорке она не помнила, словно ее и не было вовсе – так она нервничала, что заблудится, не найдет самолет, опоздает... Хуже всего, что она летела одна (а она боялась самолета) – и еще так далеко. Никогда еще она не отправлялась так далеко. Это было как путешествие на тот свет, и она надеялась, что тот свет того стоит.

И это еще надо было считать за счастье, потому что Америка вдруг стала совершенно недоступной страной для людей из России, словно она боялась каждого из них по одиночке, как раньше она боялась всей страны сразу.

В Сан-Франциско ее поразили грубые таможенники и толпы настоящих "латинос". Приятель Ричарда Пол, встречавший ее в аэропорту, сразу узнал ее, хоть никогда не видел, улыбнулся – и посадил в свою длинную раздолбанную машину, какой-то автомобильный археоптерикс фиолетового цвета. Мелькали гаражи, стоянки, в них врезались плотные ряды невысокой застройки, рекламы – и машины, машины. Ничего особенно красивого и величественного. Матильда ужасно устала и как-то отупела... Пол о чем-то весело тарабарил с ней, кажется, извинялся и объяснял, почему заменяет Ричарда, и она плохо понимала его, настолько его язык отличался от того, которому ее учили в Университете.

И вдруг над деревьями блеснули опоры моста “Золотые Ворота”! Честно сказать, она даже забыла, что он находится здесь, этот великолепный мост, заплатив за проезд по которому, словно за въезд в чужое государство, они оказались на другой стороне бухты. Отсюда было приятно смотреть на сверкающий в вечерней мгле Сан-Франциско, разноликий гигантский коралл, огромную кучу человеческого благополучия, каким он отсюда казался. И его подсвеченные прожекторами небоскребы – такой маленький Нью-Йорк, мерцающий над водой залива, двоясь и умножаясь, огромный слоенный торт с рядами горящих этажей, видимые отчетливо, но как-то нереально, все еще немного из кино...

После этого она действительно почувствовала, что ее не обманули, и она находится “в Америке”.

Ее трясло, земля дрожала под ногами, словно она попала в знаменитое калифорнийское землятресение.

Удовлетворенный ее реакцией, Пол помчал ее по ночному шоссе, разделительная полоса которого сверкала светоотражателями в свете фар.

Впрочем, отъехав от города всего ничего, Пол предложил зайти в придорожное кафе, чудесно выросшее на трассе, и она согласилась, как кукла. Мысли о еде могли бы прийти ей в голову самыми последними. Здесь оказался “шведский стол”, или “салат-бар”, вещь для нее еще малознакомая. Она с трепетом села, нашла в меню странное блюдо "пирожок". Видимо, от времен, когда Россия была номером один в головах увлеченных ею американцев. Выпила вина, которое заказал Пол – за ее приезд! Пол просто захотел поесть – не воспринимая свою миссию слишком всерьез. Или ему просто было любопытно пообщаться с симпатичной герлой оттуда. Впрочем, он не был Тристаном, а она Изольдой, хотя что-то похожее с нею теперь происходило. Пол не торопясь ел и все хотел развеселить ее, показать, как хорошо она сделала, что приехала сюда, как хорошо ей теперь будет – после страшной России, что показывают по ящику над барной стойкой. А по ящику как раз показывали марширующих под красными флагами пенсионеров, уродливых и яростных. Посетители только качали головами, делясь неясными комментариями.

 И снова мягкое южное шоссе, уносящее вдаль неизвестной страны, где скрыто для нее ее будущее.

Глубокой ночью они свернули с шоссе и поехали в горы по ужаснейшей узкой дороге, качество которой можно было легко сравнить с любой российской. Из ямы они падали в яму, причем Пол немилосердно крутил рулем, пытаясь избежать самых глубоких.

Там на горе совершенным анахоретом и жил Ричард.

 

Матильда осматривали дом. Первый настоящий американский дом: единое трехэтажное пространство, пронизанное светом (свет она, впрочем, увидела только утром). Он был и вправду необычен. Ричард любил натуральное дерево, мягкую кожу, шкуры, плетенную мебель. Вообще любил естественные и антикварные по виду вещи, в отличной, однако, сохранности. У него было чисто, опрятно, все лежало на местах, как в музее: ни недочитанных книг, ни невымытых чашек или еще чего-нибудь, что выдавало бы живое присутствие человека. На белых стенах без обоев висели картиночки в аккуратных рамочках, мебель тщательно подобрана, без этого русского разностилья и случайно образовавшихся предметов с рухлядью вперемешку. Для вящего уюта – шкуры на полу и креслах, в воздухе – тот же дух индийских благовоний. Он нажал кнопку – и буквально из всех углов полилась музыка. Что-то такое ненавязчивое, бесхребетное, приятное в дороге.

Из жильцов дома имелся лишь кастрированный кот, толстяк и ленивец, который “очень любил сухой пища” (так по-русски выражался его (а теперь и ее) хозяин), всяких игрушечных рыбок из какого-то биологического дерьма.

Ее просто тряхнуло от страха. Если бы она была здесь с Антоном – ей было бы легче, призналась она себе. Но теперь она все делает по жизни одна, – и хватит ли ей мужества – она не знала. Даже слово это не женское. И тем не менее – выбора у нее нет.

Ричард затопил маленькую стильную буржуйку в центре гостиной и предложил ей и Полу вина. Немного сыра. И это весь пир в честь приезда! Так ли они с Дятлом встречали его  когда-то? Что это: скупость, дань традиции или намеренный жест: привыкай, герла – тут вам не там?

Всю ночь она мерзла, подставив вплотную к кровати мощный электрообогреватель. Проем завесила пледом, потому что дверей в доме Ричарда принципиально не было (идеалы молодости предписывали ненавидеть двери).

Утром она вздумала было приготовить завтрак. Ричард, только что кончивший занятие хатка-йогой в своей комнате, довольно грубо запретил ей: завтракать они будут в ближайшем "домашнем" ресторане. Да и в холодильнике все равно было пусто, как, вероятно, и в большинстве американских холодильников. Она нашла лишь зачерствелый кусок вчерашнего сыра и недопитую бутылку вина. Вообще, тут все другое – и не надо тащить на себе этот тяжелый убогий мешок со старым российским варварством (сказано это было, конечно, в иных выражениях).

После ресторана Ричард в более благостной манере спросил: куда она хочет, чтобы они поехали? Что она хочет увидеть? Странный вопрос: все!

Ее сразу поразил пряный запах ресторанов, окутывающий даже маленькие улицы, чистота и ухоженность залитого южным светом городка, цветы на газонах, подстриженная травка. Стеклянные двери даже в частных домах, словно они ничего не боятся. Доброжелательные лица, ощущение покоя, нормальности. Вот как должны жить люди! Легко! Почему в ее родной стране никогда такого не было? И будет ли когда-нибудь?

Это место всегда любили волосатые. Их она тоже увидела почти сразу. Они ничем не отличались от российских. Тот же типаж лица, те же феньки, клоуза... Видела она и нищих: колоритных оборванных людей в каких-то скафандрах из тряпья, в которых можно спать, не выбирая места, в любом месте. За собой они тащили тележки со свои скарбом, то есть домом. Никто на этих блестящих улицах не обращал на них внимания. Это тоже была свобода.

Однако, завтракать, обедать, а иногда и ужинать на людях (дома признавался только чай с печеньем) – к этому тоже надо было привыкнуть. А еще к тому, что в доме было на ее взгляд слишком холодно, слишком чисто. Плюс надо экономить воду, потому что в Калифорнии с ней проблемы. Ричард объяснял это спокойно, как само собой разумеющееся, словно нанятой горничной.

 

Магазин Ричарда имел специфическую внешность, переняв нравы хозяина: с потолка свисали колдеровские мобили, на стенах – постеры Битлз, “Velvet Underground” и фотографии анархистского содержания, продавцы – ненадежного вида молодые бойцы в майках, пребывающие с Ричардом в приятельских отношениях, впрочем, любезные и достаточно профессиональные в операциях стучания пальцем по клавишам кассового аппарата. Деньги они считали, как она позже убедилась, не очень хорошо. Зато ловко забирали покупочку и тут же упаковывали в бумажный мешок и любезно улыбались, уговаривая приходить еще. Никто за ней не следил, смотрели на нее, будто она пришла к ним в гости, и они собирались предложить кофе. В служебном кабинете Ричарда ей и впрямь предложили не кофе, но пива. По залу разносились известные роковые хиты. Все это было по-домашнему, неформально и как-то не походило на внушенный ей образ “капитализма” да и образ “магазина” тоже.

То же и с небоскребами. Небоскребы – это совсем не характерно для Америки. Америка – одноэтажна, как и сказал классик. Американцы, как и их предки, предпочитали жить в собственных домах с садиками. Садики были полны цветов и американских флагов. Все очень красиво, ухожено, чисто и словно не настоящее: декорация из фильмов про красивую буржуазную жизнь. Особенно резанул городок Кармел под Капитолой, куда Ричард повез ее через два дня.

В Кармеле на три тысячи жителей оказалось пятьдесят художественных галерей. Отнюдь не Гугенхейм, не Бобур – маленькие, иногда крошечные залы, едва ли не из одной комнаты и одного-двух человек персонала, железно выходивших к ним с разъяснениями. Галереи шли она за другой, иногда целая улица из одних галерей с обеих сторон. Одна специализировалась на морских пейзажах, другая на классике, третья на Лерое Нимане. Популярны были Питер Макс и абстракционист Эриксон. Популярны были и китайцы, быстро освоившие стильные декоративные работы, с национальным колоритом и очень сецессионистские по духу.

Когда-то Кармел был лагерем неформальных художников, рассказывал ей Ричард, куда они приезжали со всех штатов писать и тусоваться. Теперь это наибуржуазнейшее место, и чтобы снять здесь мастерскую, надо уже быть мировой знаменитостью. По городу, от которого, как от сада роз, било благополучием, едой и духами, ходили ленивые богатые люди, заглядывали в галереи, наслаждались искусством, перекусывали в ресторанах и ехали дальше на своих больших американских автомобилях.

Ничего кричаще “американского” здесь не было: лишь хорошая архитектура и цветы. После побережья Big Sur и Кармела она начала понимать, как выглядит обещанный им в предвечные времена санаторий для инвалидов, побитых и покалеченных в неравной войне с родиной – и кому страшно хотелось покоя. А тут покой был какой-то стопроцентный, даже зашкаливало. Она пила его как таблетки от простуды.

 

Погода была очень неровная. Утром пасмурно и холодно, днем – почти тропическая жара, вдохновляющая влезть в соленный, ледяной, бурлящий океан, вечером же все покрывала какая-то мгла и туман, и начинался дождь, который продолжался весь следующий день.

Американцы оказались довольно крепким народом: не то от постоянно употребляемой пиццы, не то оттого, что нервы у них покрепче, не то от унаследованной доброй крови предков-первопроходцев – вечером под пронзительным ветром соседи Ричарда бегали по дорожкам в t-shot’ах и домашних шлепанцах на босу ногу или просто босиком. Они жили в домах без отопления, редко пили чай и кофе, а все больше прохладительные напитки, как будто и без того не холодно.

Дом Ричарда был похож на его магазин: стильные фотографии в красивых рамках на стенах, его собственные и Ман Рея, гравюры, индийские и индейские божки и перья, масонский фартук и всякие хитрые эзотерические эмблемы. Куча сомнительных и стран­ных предметов в неожиданных местах, даже в сортире. Иногда это казалось стихийным кичем, иногда инсталляцией. Сквозь весь объем дома из четырех квадродинамиков днем и ночью разносилась медитативная музыка, так что Матильда казалась себе рыбкой в теплом и нежном аквариуме. За многочисленными окнами был хорошо различим сад с мелкими абсурдными скульптурками, словно человек что-то пародирует или театрализует все принадлежащее ему пространство, лишая его банальной естественности.

У Ричарда была неплохая библиотека, довольно разношерстная и специфическая. Знаменитые романы, книги по психологии и философии, оккультизму, про уродов и тайны Голливуда. Матильда нашла у него отличную книгу про египетскую символику и десятикилограммовый волюм про современное искусство. Эта нация, кажется, написала обо всем на свете, и пока в России упражнялись в идеологической схоластике, они про все узнали, все описали, даже ее родные obscene (неприличные) жесты и выражения.

Но какой же это жалкий народ (поняла она): в университетском словаре “рус­ского мата” нескольким страницам выражений со словом “х...” (ну там “с прибором”, “на колесиках”, “в рот”, "в жопу" и просто “положу”) – соответствовал лишь беспомощный эквивалент fuck you!

 

Ричард свозил ее во Фриско, Монтерей и на Большой Каньон… Она мечтала проехать Америку на машине или стопом, как битник, с Запада на Восток... Но осторожный Ричард отказался. У нее не было медицинской страховки. С ней в Америке ничего не должно было случиться – чтобы не создавать ему неприятностей. Это он говорил достаточно откровенно.

А потом у него началась/продолжилась работа, и он стал на долго ее оставлять. Она чувствовала себя, как домашнее животное. Ей расчесали шерстку, хорошо покормили, погладили – и оставили одну дома. А что же с ней еще делать?

Работа? Зачем ей работать? Для этого ли она бежала из России? В университете, где Ричард когда-то учился и преподавал, для нее, якобы, работы не было.

– Если бы ты была чернокожей инвалидкой, больной спидом – тогда, конечно… – говорил Ричард с издевкой. А воспользоваться диссидентской мазой – она уже опоздала. Он и так уже перенапрягся, вывозя ее сюда, получив все необходимые справки для американских эмиграционных властей.

Она ходила по окрестностям, жарким малолесным холмам – вызывая изумление у соседей, с которыми Ричард ее не знакомил, да и сам едва ли был знаком. Наверное, она казалась им сбежавшей откуда-то сумасшедшей. Ибо больше никого в этих местах она не встречала. Нет, неправда, однажды она видела пару всадников на белых лошадях. Это было красиво и как-то неправдоподобно, будто она угодила на съемки исторического фильма.
 Тут и правда все было другое: "Метро" назывался большой магазин и ресторан в Сан-Франциско, а настоящего метро и не было вовсе. Молом (Mall) оказался обширный супермаркет, в которых можно было провести целые дни и, потеряв понравившийся тебе отдел, – никогда его больше не найти, в ресторанах можно было класть ноги на соседнее сиденье, словно в ковбойском салуне, и тебя еще спрашивали: вам удобно? Выборы же, словно в романе Кафки, проходили в гараже, над которым не было вывешено ни одного опознавательного знака, ни одного лозунга, ни одной призывной красной доски, ни одного флага, которые здесь вообще болтались, где не надо.

На Big Sur она попала с помощью автобуса, дождавшись его по-советски на автобусной станции в компании с местными пенсионерками и подростками панковского вида и поведения, которым еще не доверяли машины (и правильно делали).

На пляже к ней подошел человек:

– Что вы курите? — спросил он.

Матильда показала ему свои советские сигареты.

– Я думал марихуана. Похожий запах. Можете дать мне одну?

Он закурил, надолго затянулся.

– Great! – сказал он и отошел.

Вода была холодная, бурная и грязная, редкие люди, как и она, просто сидели на белом песке. Поблизости юноши, даже почти дети – в черных гидрокостюмах, как водолазы, пытались серфинговать на досках.

Ей было тоскливо и одиноко. Почему-то все время холодно. Готовясь к тропикам, она не взяла ничего из теплых вещей и постоянно мерзла. Это было едва ли не главное чувство.

Вот оно: в Калифорнии на пляже, – сбылась дурацкая мечта. И что? Почему она не счастлива? Здесь нельзя быть одной. Как и в трипе, как и везде. А Ричард? Он просто спасательная лодка, не достойный играть какой-нибудь другой роли. Одноместная одноразовая спасательная лодка.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments