Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (32)

Если Ричард не брал ее собой, отправляясь на машине в свой магазин, она даже не могла сходить в ближайший "продмаг" (за отсутствием такового) или пройтись по городу: дом Ричарда был довольно уединен, и никакого советского автобуса тут не ходило. Все ездили на машинах, на худой конец на мотоциклах. А, попав в город, она должна была застрять там до вечера, до окончания его работы, когда он вез ее сперва в ресторан, а потом на гору.

И она, как прилежная ученица, ходила, смотрела. Тут было так много молодых людей, что казалось, что живешь в студенческом городке. Они были доброжелательны, улыбались и говорили при встрече "хай" и “бай” даже незнакомым людям (вроде нее). Автомобили неизменно уступали дорогу пешеходу, железно останавливались на знаке “stop”, так что отсутствие большого количества полиции и не переключающиеся светофоры (надо нажимать на кнопку – она это не сразу поняла) не внушали опасения. Пили же на улице – лишь спрятав бутылку в непрозрачный бумажный пакет: из страха перед теми же мифическими полицейскими или каким-нибудь доброхотом, который настучит на тебя порядка ради.

Они были very friendly, very open, very politely и очень естественны. Столько поколений они не знали рабства, что могли себе это позволить. Они легко знакомились на улицах и в кафе, умудрялись поговорить сидя за рулем или за столиком заведения с шофером остановившегося рядом автомобиля. Они были рады оказать друг другу услугу и импульсивно благодарили за оказанную им. Они были милы, шумны и щедры.

И непосредственны – иногда даже очень. Приличий не было никаких. Она со своей щепетильностью и чопорностью казалась себе гнилой аристократкой. В ресторане можно было даже возлечь, если тебе невмоготу и позволяет мебель. Зато надо было обязательно оставить чаевые. Сделать что-либо более неприличное, чем не оставить чаевых или высчитать их неправильно – трудно себе представить в Америке.

Она обошла все галереи, магазины, зашла даже в панковское кафе, единственное место в городе, где были мухи. Но здесь были и сами панки, а это посильнее мух. Если в каждом американском заведении при входе висел плакат: “Спа­сибо, у нас не курят”, то здесь ее встретила приятная надпись: “Спасибо, здесь курят”. Их фирменный напиток назывался по-русски “чай”. Что за бурду они называли этим словом – описать было невозможно. Это была смесь всех жидких вещей, существующих на свете, слитых в один стакан грязно желтого цвета. Когда Матильда отказалась это пить, бармен в полуметровым ирокезом на голове и в штанах с вырезанной задницей (и натурально без трусов) невозмутимо вылил его в общую бадью.

– Ой, – закричала Матильда, – я уже пила из него!

– Не страшно, – ответил бармен. – Take it easy.

И все же не такой это был город, чтобы надолго занимать ее внимание.

– Я ничего не вижу. Ничего не знаю. Калифорния, моя мечта! – а я нигде не была!

– Получи лицензию, – посоветовал Ричард. – И езди сама.

Она так и сделала, не в один день, конечно. Он даже купил ей скутер – на первое время. Вместе с ним или Полом, которому она очень нравилась, и который и правда считал себя слегка Тристаном, она училась водить его по тихим городским улицам. Потом стала выезжать одна. В этом маленьком городе она не чувствовала страха. Люди были приветливы и объясняли ей путь, когда она заблуживалась. И все же было неприятно, когда нетерпеливые негры на огромных черных машинах сигналили ей сзади, когда она глохла на светофоре, и кричали ей, обгоняя, бранное или двусмысленное.

На берегу солнце, пальмы, но не тепло. Старик идет в океан так упорно, словно собирается утопиться.

Ее первое погружение в Тихий океан больше напоминало причастие. Стабильно штормило, что радовало одних серфингистов, вода была холодная и грязная. И очень соленая – это она сразу ощутила. Capitola village – замечательный курортный город в сорока минутах езды от их дома. Но и летом вода на любителя. Даже в Москве она купалась летом почем зря. Но там не растут пальмы и агавы.

 

Америка – довольно изолированный остров. Как и в России, тут было много своего, чего нет в Европе, откуда соотечественники в основном и черпали “заграничное”. Поэтому тут было полно своих марок машин, бытовой техники, приспособлений, неизвестных и не существующих нигде больше, а так же свои меры длинны, веса, объема жидкости – и самое непостижимое: способ считать температуру за окном. Ей было непонятно, за счет чего богатеет Америка: ведь вывозить отсюда товары – слишком дорого. Она и не особенно вывозит. Жира уже было накоплено столько, что можно не суетиться.

Из "русского" влияния в Америке она обнаружили только водку "Столичная" за десять долларов и некий "татарский соус" – "Тартар", вещь исключительно вкусную, на "родине" не встречающуюся. Несмотря на это, все тут знали, что у русских хорошие танки и ракеты, поэтому Россия все еще была в почете.

Все американцы постоянно что-нибудь жевали или пили: перед домом, в машине, на велосипеде, на ходу или в ресторане. Чего здесь было больше всего – это банков, автомагазинов, заправок и ресторанов. Еще американцы вечно занимались спортом, видно для того, чтобы истребить съеденное-выпитое: бегали, катались на велосипедах и скейтах, грешили серфингом и бейсболом. Может быть, поэтому между ними было мало действительно красивых людей. Красивые мужчины, как ни странно, встречались чаще, чем красивые женщины. У американок много красивых лиц, но мало хороших фигур, тонких стройных ног. Они были слишком спортивны, мальчишески расхлябаны в походке. Щиколотки и икры – толстые и сильные, накаченные теннисом и велосипедом. Кожа не ахти, жесты нервны. В них совсем не было грации и тонкости. Неряхи, одевались черте как, из-под небрежно спущенной с плеча майки торчала бретелька лифчика. Ей стало понятно, почему их мужиков тянет на тонких нежных русских девчонок. Или других мужиков.

Ричард не отставал от здоровых советов, что в ее детство увековечил Высоцкий, и по утрам в своей комнате за занавеской делал какую-то “зарядку” по-йоговски, где было мало движений, но много поз сидя, вздохов и кряков. После зарядки он выходит бодрый, в элегантном черном блейзере, ничего не ел – и уезжал в магазин, намереваясь поесть по дороге.

 

Нельзя сказать, что Ричард держал ее как в замке Синей Бороды, хотя дом и правда напоминал какое-то горное убежище. В нем даже не было телевизора. Можно было поймать станцию по радио, но в этом еще надо было разобраться. Что творилось в мире – было ей абсолютно неизвестно. Являясь во многом порождением американской культуры, Ричард ее высокомерно презирал. Особенно главное ее дочернее предприятие – Голливуд. В кино, в которое они редко заглядывали, он шепотом объяснял ей, что будет дальше – и всегда угадывал. Все это кино состояло и штампов и кубиков фабричного изготовления, легко перемещаемых и заменяемых, как в конструкторе. Ему было приятно, что она не ловится на дешевые американские ценности, столь притягательные для всех провинциальных детей человеческих.

– Ну, да, ты же приехала из Москвы! – иронически вспоминал он.

Для Матильды же все вокруг нее было внове и пока казалось очень симпатичным.

Почти каждую неделю они ездили во Фриско, здешнюю "столицу". Длинные волосы у мужчин – это, кажется, была местная национальная черта. Труднее было встретить безволосого, чем волосатого, особенно в Калифорнии. Причем волосы не были связаны непосредственно с движением хиппи, хотя, несомненно, оно оказало огромное влияние. Бывшие хиппи владели магазинами, перенося пристрастия юности на названия и оформление своих предприятий. В Беркли, пригороде Сан-Франциско, на одной улице имелся книжный магазин “Сатори”, центр копирования “Кришна”, гостиница “Отель Калифорния” и магазин книг и восточных сувениров “Катманду”. Внутри звучала рок-музыка, висели плакаты и фотографии Битлз, “Grateful Dead” энд со он. Тут много писали, сидя в кафе, с отсутствующим видом на лице. Как правило, для творчества выбирали шумные молодежные или какие-нибудь национальные рестораны, например итальянские или мексиканские. Тяжело было быть простым человеком в Калифорнии двадцать лет спустя после революции на Хейт-Эшбери, который они, конечно, тоже посетили.

Жаль, что так поздно. Впрочем, тот дух еще не совсем отсюда испарился. Молодые и не очень волосатые художники мазали картинки прямо перед дверями своих маленьких психоделических магазинчиков – зазывая во внутрь заграничных туристов, от нечего делать окучивающих и эту диковинку мира.

Традиция изо всех сил демонстрировала, что она жива. И, может быть, в каком-то смысле так и было. Нелепо покрашенные и раскрашенные яркими цветами магазины, неформальные приколы в качестве рекламы. Здесь то и дело встречались аксакалы с седыми патлами и "молодняк", вроде нее, преданная смена, явившаяся не то на стрелку, не то, чтобы ощущать себя в месте, где именно ты “дома”, а все они – так себе. Это был гарлем волосатых, впрочем, уже немного декоративного вида.

Музыкальные магазины, фотоателье, магазины с хипповыми феньками и аксессуарами, эзотерикой и стихами Моррисона, полные постеров и фото, запечатлевшими святое время и его героев, кафе в дей-гло росписи, пацифики на каждом углу... Ей хотелось понять: находится ли она в театре, или это все настоящее?

И все же, за всем радужным фасадом – это теперь была простая городская улица, эксплуатирующая по мере сил старую идею. Подлинной энергии на ней не было, скорее, отдавало приличным музеем. Но она и такой мумифицированной была ей рада.

В другой раз они направились в центр. То есть в место, где стоят небоскребы. Небоскребы во Фриско стояли только в центре. В остальном он был вполне мелок по масштабам. Улицы по большей частью расположены сеткой, крест-накрест, как на Васильевском острове (зачем вспомнила?), так что заблудиться не так уж легко. Вообще в Америке все было сделано, чтобы все быстро понять, чтобы было просто, чтобы человек не напрягался. Иногда они перегибали палку.

После каменного мешка Фриско городская Галерея возвратила ее на землю. Она была пуста и бедновата на ее снобистский взгляд. Зато недалеко лежащий парк “Золотые ворота”, ухоженный и подстриженный, располагал к лени и едва ли не к счастью.

Это была не совсем ознакомительная поездка: так вообще у американцев не принято, чтобы уж вовсе не сделать заодно какого-нибудь полезного дела. В прошлый раз Ричард покупал какой-то удивительный антикварный фотоаппарат, в этот – хотел пристроить кое-что из художественных товаров, что обещала ему Москва, выдав на руки фото.

 

У них была замечательная поездка в Лос-Анджелес, – чтобы до конца и без остатка охватить все, что стало легендой. Ибо Ричард тоже когда-то хипповал и даже ездил в Мексику к Тимоти Лири (не очень удачно) и Кастанеде (еще неудачнее). Он несколько раз был на концертах Grateful Dead и даже один раз, лет в семнадцать, попал на живую Джанис Джоплин – но был так "хай" под LSD, – вспоминал он со смехом, – что от всего мероприятия остался лишь билет, который он хранил как реликвию. Впрочем, кажется, Джанис пела плохо – она тоже была крепко "хай", но под героином.

Америка оказалась не только одноэтажна, но и мало индустриальна. Было вообще непонятно, за счет чего она существовала? За все их вояжи вдоль океана, как в сторону Фриско, так и в сторону Лос-Анжелеса, она видели лишь один завод, чистенький и не очень настоящий. Все же остальное время – обжитые или дикие пейзажи, зеленая трава, эвкалиптовые леса, частные домики, кемпинги, рестораны, белый песок побережья, корявые прибрежные пинии... бухты и море...

По трассе в Лос-Анжелес на берегу стоял занятный объект: стометровый бетонный корабль, который велел построить себе один американский миллионер, вообразив, что он сможет плавать. Он был совершенно подобен настоящему, только из камня. Забравшись по лесенке, они ходили по нему, уже местами развалившемуся, как по индустриальной Помпее. Ричард лишь крутил у виска: памятник американского безумия.

Когда она уставала от долгой езды в машине – у нее наступало странное размежевание тела и сознания. Сознание понимало, что она в Америке, в Калифорнии, о которой она грезила столько лет! Тело же видело только море и скалы вдоль дороги, и ему было наплевать, как это все называется. Ему не было разницы: Калифорния ли это, Крым или Подмосковье. Оно хотело побыстрее попасть домой и заползти в постель.

Они слетали в Мексику на самолете, огромном "Боинге", с шестью креслами в один ряд и навязчиво любезными стюардессами. Мексика – это совсем другая Америка, и она ей не понравилась.

Как ни усердствовали местные таксисты, уже нагревшие их по дороге к гостинице, они равнодушно миновали их плотные заслоны и смело пошли вглубь мексиканской столицы. Ричард тут тоже никогда не был. Вообще был равнодушен к географии и, изучив какой-нибудь клочок земли, просто оседал на нем с наибольшим комфортом.

Солнце бессмысленно светило сквозь дымку, вокруг лежали лачуги простых мексиканцев, прямоугольные и плосковерхие, много камня, минимум зелени.

Они шли пешком по центру... Несмотря на пожертвования советских людей, Мексика то ли не пришла еще в себя после землетрясения, то ли была перманентно больна бедностью, грязью и ленью, как и Россия. Сами мексиканцы были неприятны и вороваты, и чем-то напоминали ей хитрых жителей Кавказа.

Неопрятная уличная торговля... Шмотки, коробки из-под магнитофонов и они сами, все это вроде было – но как-то карикатурно, словно контрабандно, словно украдено и распродается здесь по дешевке и сомнительного качества. Она побоялась бы купить здесь даже банан, опасаясь подделки.

К индейским пирамидам она ехать отказалась – насмерть залегла в номере, опустив жалюзи, с мигренью и выпрыгивающим из груди сердцем. 

– Однажды я так умру, – пробормотала она Ричарду, беспомощно метавшемуся рядом и в десятый раз призывавшему вызвать врача. – Ничего. Пустяки… Лучше… сходи в аптеку.


 Таиландский, китайский, итальянский, мексиканский, “типично американский” рестораны, любимый Ричардом “Домашний”, устроенный хозяевами в собственном доме и оттого, вероятно, напоминавший ей что-то родное, бесчисленные “пиццерии” и прочие – вот, что пришлось пережить ей в Америке в первый же месяц. Это было повсеместно, это было очень хорошо, это можно даже на дом, но ей казалось – дорого. Готовить самой было бы раз в пять дешевле, но до этого никто здесь не додумался. Ричард ни разу в жизни не чистил картошку (в магазинах она продавалась уже чищенная, но и это на редких любителей).

Что такое американская вечеринка Матильда узнала лишь месяца через полтора после приезда. Ричард, никогда не принимавший больше одного гостя за раз, неожиданно щедро устроил вечеринку в ее честь, пригласил к себе друзей, человек десять. Они пришли с полуфабрикатами: курицей, готовыми салатами, тортами. Посовали все это в микроволновку, открыли вино и стали болтать. Некоторые гости были плохо знакомы друг с другом, их наспех перезнакомили, и началась путаница. Подруги Ричарда все искали: где эта русская, на которую их позвали, бросали ей что-то полупонятное, как своей, и отходили. А потом восторгались матильдиным английским, хотя их и веселили некоторые слова и обороты из лексикона XIX века, позаимствованные ею из книжек и учебника Ахмановой.

К ее удивлению, почти все здесь оказались “русскими” – по месту рождения их родителей, их бабушек или дедушек (иммигрировавших, может быть, под видом тогда еще одесских евреев и западных украинцев), так что красивая веселая Лайза (представившаяся как Лиза), выпив вина, начала громко кидать русские матюки, вогнав Матильду в краску. Они били по голове, словно в оркестре барабаны не в такт, совершенно не производя того эффекта, который хоть в какой-то степени был присущ им на родине. В остальном она была стопроцентная американка, то есть человек, которого надо познавать и познавать, чтобы понять, что он такое. Он движется легко и с улыбкой, он хорошо сориентирован, он в себе и во всем уверен. Он знает все кнопки этого мира, и нажимает их поочередно и в такт, доставляя себе удовольствие. Ибо все, что для этого требуется, уже изобретено и находится где-то по соседству, в позе ожидания, готовое по первому зову... Так не живут. Было в этом что-то марсианское. Во всяком случае, для нее.

Она познакомилась с певицей Хелин (Элен), высокой красивой блондинкой, с завитыми мелким бесом волосами, и художницей Эрмой, невысокой, молчаливой, не очень красивой, но очень обаятельной герлой со слегка индейским лицом и длинными черными волосами. Вот как много оказалось достойных интересных девушек в ричардовом окружении. Чего же ему было надо? Ну, да, у них были свои мэны, но, вероятно, не с рождения же.

 

Для нее было открытием, что тут тоже есть неурегулированные и даже, может быть, смешные для благополучных белых людей ситуации. Например, если она видела (еще издали) очень большой, очень дорогой автомобиль с самой громкой музыкой на всю улицу – в нем всегда ехал негр. Не способный купить себе новый большой дом, объяснял ей Ричард, он (негр) заявлял о себе доступным образом. И ехал с самоуверенным расслабленным видом, презрительно бросая взгляды на прохожих.

Но хуже всех здесь жили мексиканцы. На окраинах городов на много километров тянулись их поселки, сколоченные из разномасштабных кусков фанеры, как домик Чипполино, словно в пропагандистском кино на советском TV, напоминая ей худшие подмосковные дачные товарищества, где хоть есть клочок земли и зелень. Многие из жителей этих градостроительных джунглей нелегалы, комментировал Ричард в ухо, получают столько, сколько захочет хозяин, вопреки закону (не меньше пяти долларов за час любой работы).

Эти дачные джунгли они видели каждый раз по дороге на местный блошиный рынок, работавший по воскресеньям. За сущие центы здесь можно было купить интереснейшие вещи: индейскую одежду и украшения, музыкальные инструменты и подержанную бытовую технику, и вовсе что-то непонятное, зато занятное и бесполезное. А рядом уже гремел какой-то праздник с танцами и песнями, пивом и едой, что было принято здесь по воскресеньям. Всегда был какой-нибудь повод.

 

Красавица Хелин пригласила Матильду к себе в гости. Она жила со своим френдом Говардом и подружкой в маленьком снимаемом доме. Подружка делала украшения из серебра, бирюзы и пластика. Они считали себя бедными. У Говорда даже машина была старая, доставшийся от отца необозримых размеров “додж”. Они немного покатались на нем по району. Тут можно было сидеть втроем впереди, вытянув ноги. Это и был типично американский автомобиль, под стать большой и богатой стране. Хозяевам лень было куда-то идти, и они заказали пиццу по телефону. Через пятнадцать минут в дверь позвонил мексиканский мальчик со здоровенной коробкой.

А потом ее пригласила художница Эрма, старая подруга Ричарда, а теперь подруга его приятеля Пола, жившая бедно и безалаберно, почти так же, как ее друзья на родине. Все же она нашла здесь достойных людей, менее ожлобевших, чем Ричард. Она обитала в маленькой давно не ремонтировавшейся квартирке с двумя детьми от разных отцов. Зато и разговаривать с ней было интереснее всего. Ее карманы были всегда полны марихуаны, и каждые полчаса Эрма ловко скручивала очередной джоинт, а укуренная в дым Матильда протестующее махала руками.

Эти люди очень к ней привязались и стали ее главными американскими приятелями. Хелин, стопроцентная хиппушка лучшего калифорнийского розлива, даже сделала для Матильды специальный авторский тур по Фриско. В машине она  дала ей розовую промокашку с LSD от местного подпольного производителя (сама с приятелями уже приняла). Они толпой заходили в самые жалкие дыры и в самые роскошные банки, и Хелин начинала петь:

– В этих холлах хорошая акустика, – объяснила она.

Никто не выразил удивления, лишь два молодых человека в белых рубашках похвалили ее голос.

Компания Хелин завезла ее на сто пятый этаж самого высокого сан-франциского небоскреба, где, как в Останкинской башне, имелся ресторан, впрочем, не вращающийся. Но они сами метались между столиками, создавая вихревые движения в атмосфере, и глядели во все стороны на город. На панические взгляды Матильды, представившей, как это должно было поразить благовоспитанный персонал и, главное, толстых приличных посетителей, Хелин отвечала: "Все o’key, прорвемся".

Прямо перед ними сверкал на солнце знаменитый сан-францисский небоскреб – вытянутая к небу трехсотметровая пирамидальная игла, математически правильный кристалл, четырехгранный штык, направленный в солнце. (Он, кстати, так и назывался: Transamerica Pyramid.)

Компания опаздывала на какой-то концерт, люди нервничали.

– Нормально, – сказала Хелин и показала класс виртуозной езды по переполненным городским улицам – с головой, полной кислоты. Мгновениями Матильда всерьез думала, что Америка станет местом ее у(с)покоения. Почему они куда-то доехали – бог весть. И даже послушали всемирно известную, смутнознакомую Матильде группу (или, точнее, солиста группы Talking Heads, давно любимой Дятлом – сколько бы он отдал за это!) – в такой дрожащей радужной эйфории.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Дом

    Завести дом – это полбеды. Это только начало бед и испытаний. Даже богатый человек не избежит тут геморроя, а небогатый, на свое…

  • Калека

    Глядя на то, что построено и продают в Крыму (и разве только в Крыму?), – кажется, что существуют люди, рожденные для уродства. Оно…

  • Дом

    Создание дома – сердечный приступ, безумие и последняя надежда одинокого человека. Твоего дома, который – твоя одежда и твое лицо. Где…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments