Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (33)

А потом Хелин пригласила их с Ричардом на свой концерт, проходивший в большом ресторане – и приуроченный к какому-то очередному празднику. Со своей группой она пела кантри. Пела на взгляд Матильды отлично, хоть пластинку пиши. Им подали традиционную в этом заведении "маргариту": коктейль из текилы с лимоном – в бокале с намазанным солью краем, так что надо было или предварительно слизать соль, или влить в себя одним глотком, – а потом все начали танцевать. Американцы здорово наквасились и разошлись. Они не понимали, что можно быть стесненным, куда-то спешить, от кого-то зависеть. Они делали то, что хотели, и не боялись быть наказанными за это: мы свободные люди в свободной стране – было написано на их незамутненных лбах. Поэтому совершенно незнакомые люди бесцеремонно по очереди выволакивали Матильду из-за стола и заставляли танцевать рок-н-ролл, который она танцевать не умела.

О, они прекрасно танцевали всё: рок-н-роллы и танго, и даже новомодную ламбаду, – чувствовалась большая практика. Причем за бортом этой оттяжной жизни – все они были приличные люди в строгих костюмах, аккуратно являвшиеся на службу и честно выполнявшие свои незамысловатые обязанности (ибо заставить американца переработать – никто не в состоянии). Но теперь, хватанув strong drinks, они вошли в раж, сели в машины и стали зазывать их с Ричардом с собой – в дом какого-то миллионера, так же ей наспех представленного: купаться ночью в его бассейне и продолжать пить. Миллионер уже и сам был тут как тут, лично сделал ей предложение: человек из России – о, это так странно! В чем там было купаться – не понятно, видно ни в чем.

Так потом и оказалось. Ее это, впрочем, не смутило. Это же просто тело, ее тело, чего его бояться? Почему не дать ему быть тем, что оно есть: просто телом, таким же естественным, как и заключенная в нем душа?

Не смутили ее и легкие приставания незнакомых голых мужчин. Здесь, в углу огромного бассейна, Ричард, наконец, овладел ей, пьяной и доступной.

Матильда удивилась его бесстрашию. Догадывается ли он, какие опасности его теперь ждут?

Было приятно и необычно заниматься этим здесь. Она была просто женщиной, он – просто мужчиной, без имен, национальности, прошлого, ничем не связанные, ничего никому не должные. Две одинокие монады под черным звездным небом.

 

Зимой они сделают тур по Франции и Испании – с плутаниями и ночевками на случайных фермах, сдаваемых под гостиницы. Париж и Мадрид, Лувр и Прадо. Она чувствовала себя иностранной туристской в квадрате – и пыталась все сразу понять, всю эту сакраментальную заграницу, так долго для нее недоступную. Но понимание ускользало. Просто все чистенько, богато, красиво, кажется, даже солнца тут больше. И снова: рестораны, рестораны… – не роскошь, а средство утоления аппетита. Ей хотелось все забыть, уверить себя, что она новый человек на новой земле. Лишь надо было расправиться со своим прошлым. Уезжая в Америку надо съесть рагу из лотосов.

 

Мягко скользящие открытые кабриолеты с женщинами за рулем в бабУшках, чтобы не трепались волосы. Сытая размеренная жизнь, без стрессов и катастроф. И все же иногда она выла в своей комнате и умоляла Бога забрать ее отсюда.

Было много свободного времени. Она предложила посидеть с детьми Эрмы – или Ирмы, как звала ее Матильда. Сидеть с чужими детьми не было ей в диковинку. Ирма уезжала на неделю на свою выставку в какую-то хрен знает американскую дыру, и у нее не было денег нанять няню. В доме грязь и бардак, столь дорогой ее сердцу. Тут же девчонка и мальчик, трех и пяти лет, идеальные дети, ничуть не обеспокоенные, что их оставляют на незнакомую русскую женщину. Больше недели она сидела с ними, развлекала, кормила, гуляла, вспоминая полузабытые навыки, на ночь приводя к Ричарду, повергая его едва ли не в нервный коллапс. Заодно учила русскому языку – такая веселая получилась история. В благодарность ее наградили картиной, которую она повесила в "свою" комнату.

Ричард удивлялся ей. Ее отзывчивость и нравилась, и не нравилась ему, потому что так или иначе задевала и его. Он привык быть один, ни от кого не зависеть, ни у кого ничего не просить, но ничего и не давать. Впрочем, он легко одалживал своим друзьям деньги.

Из всех контркультурных увлечений у Ричарда осталось только любовь к восточной экзотике, йога и курение марихуаны. Ей надо было накуриться или напиться до одури, чтобы начать видеть вещи не такими, какие они есть. Они даже стали спать вместе – впрочем, весьма редко.

Под подушкой Ричард держал маленький револьвер. Совершенно законно – отстреливаться в случае нападения на его драгоценную жизнь. Что ж, излишки собственности в уединенном месте – за все надо платить. На московских улицах она с удовольствием ходила бы с автоматом, но дома она чувствовала себя совершенно спокойно.

Ей было одиноко и холодно в этой жаркой стране. Она знала, что и здесь и там он пользовался услугами проституток. Но он был такой чистоплотный и осторожный, что не мог подцепить от них даже насморка.

Почему ему было мало американок? Они слишком эмансипированы, в них мало осталось женского, теплого, снисходительного, подчиненного. Материнского, наконец. К тому же русские, как он думал, были гораздо красивее. И все мечтали уехать на Запад, чтобы там, словно мексиканки или китаянки, считать своих мужей за благодетелей. И при этом – "белые", хорошо образованные. Чего лучше?

Сам-то он любит совсем по-другому. По-американски. Спокойно и независимо. Не отдавая свою душу. И не забирая чужую. Там, в России, любовь – словно два астероида врезаются друг в друга, и если не разобьются в клочья, то дальше летят вместе. Экспансия и битва со взаимной капитуляцией. А здесь – добровольное и свободное соперемещение, сопроживание, без особых жертв, без настоящей привязанности. Чтобы всегда можно было разойтись – и не надрывать сердце. Чтобы всегда мочь и дальше жить одному. Ибо все же личный покой и удобства значат больше всего на свете. И еще, пожалуй, дети. Лишь это делает их уязвимыми. Да и то не до конца. Наверное, это правильно. Лучше, чем самоубийственная любовь на родине. Невыносимая привязанность. Невозможность разрыва. Иногда даже материальная невозможность.

Он редко проявлял чувства. Только сексуальное желание. В этом был изобретателен и неистощим. Хороший знаток поз и всяких метод, граничащих, на ее пуританский взгляд, с извращением. Учил ее, словно мастер своего ученика, с совершенно серьезным лицом. Ей было и смешно и интересно. Скоро она сможет стать не только идеальной русской, но и идеальной шлюхой, владеющей всеми приемами Кама-сутры. Во всем остальном – спокоен и невозмутим, едва не холоден, как и положено бывшему профессору. Достоинство, самоуверенность, немного искусственная веселость, должная показывать, что все хорошо.

Для этого тоже требовалось мужество. Не на столько он слеп, чтобы не понимать, что ее чувство к нему – вовсе не любовь. Может быть, он даже изменяет ей на стороне – но ей плевать!

Роман с Манигом выжег в ней всю любовь, даже потребность в ней. Матильда и думать об этом боялась – и жила, как евнух, как оскопивший себя в миг наивысшего восторга корибант.

Поэтому – не все ли равно, кто рядом с тобой? Ему же лучше: она не искалечит его своей любовью!

Она изменится, она уже изменилась. Хорошо, что тут нет никого, кто знал ее прежде. Она дошла до этой утешительной мысли – и успокоилась.

Это искусство, оказывается, было совсем не ново и не трудно – жить с мужчиной без любви. Так она жила много лет. Ничего особенного. Вероятно, большинство людей так живет. Почему ей надо иначе? Днем каждый занят своей жизнью. Для разнообразия они куда-нибудь идут (помимо обязательного ресторана): кино, рок-концерт, выставка. А ночью секс – словно спорт или искусственный допинг, безличный, иногда даже страстный и от этого еще более безличный. Они интересовались телами друг друга, не душами. "На кой мне черт душа твоя?" В принципе, на его месте мог быть любой непротивный ей мужчина. Она уже давно поняла, что секс – это неважно, он ничего не решает и ничему не помогает. Кроме разве: на какое-то время забыться, как и алкоголь. Забыть, что ты хотела совсем не такой жизни.

Она знала, он тоже не умрет без нее. Что ему до всех ее достоинств? Иногда он гордится перед приятелями, что у него такая умная и веселая жена. Ибо они, наконец, подали документы на брак. Она получила вид на жительство. Скоро она станет полноценной американской гражданкой, ради защиты которой правительство могло направить куда-нибудь авиацию и морскую пехоту. На импровизированной фуршете в честь события (в семейном ресторане) друзья поздравляли ее и Ричарда. Хорошая работа, хороший дом, хорошая жена – он осуществил американский идеал. Про нее речи нет. Подразумевается, что она осуществила свой. Нашла хорошего человека, уехала в хорошую страну. Живет так, как она того достойна. Не напрягается, не стоит в очередях, не думает о деньгах. Не чистит картошку. Даже не моет посуду, потому что они мало едят дома. Не стирает белье. Стирает  большая стиральная машина в городе. А она в это время пьет пиво в соседнем баре или читает книжку. Никаких проблем со здоровьем. Никаких нервов. Разве она не мечтала так жить?

Они с Хелин вышли курить на веранду, пристроенную к задней части дома и невидную с улицы. Все остальные берегли здоровье. Пальмы во дворе бешено крутили своими метелками под морским ветром.

– Я думала, ты умнее.

– Что? – не поняла Матильда.

– Ты собираешься жить здесь с ребенком? У него – я имею в виду? Он будет ходить за ним следом, ставить все на место и нудить в спину, как надо себя вести. Двадцать четыре часа в сутки и не устанет.

– Мой ребенок почти взрослый.

– Все равно… Хочешь?

Длинный, профессионально забитый и скрученный косяк.

– Год назад Эрму выгнали из квартиры, и она с двумя детьми попросилась пожить у Ричарда. Они знают друг друга сто лет, у них был роман… Он выдержал только два дня, а потом попросил их съехать. Я бы после этого вообще с ним не общалась. Это, наверное, все Пол. Они дружат с университета…

Матильда молчала. Честно сказать, ей сказать было нечего. Хотелось плакать.

– Прости, что говорю это, – другим голосом начала Хелин. – Это в качестве предупреждения, на всякий случай. Ты мне очень нравишься.

– Но… Почему он таким стал?

– А он всегда таким был. Ну, во всяком случае, с тех пор, как завел свой дом.

Матильда боялась, что так и будет, хотя делала сноску на ревнивую женскую необъективность. Ехала молча на их гору. Ричард все смотрел ей в профиль и пытался понять, что с ней?

Дома, едва не от двери:

– Это правда, что ты выгнал Эрму с детьми, когда им негде было жить?

– Кто тебе сказал? А – знаю…

Он проверил автоответчик, включил музыку… Как-то бесцельно прошел туда-сюда по гостиной. Было не ясно: собирается ли он вообще говорить?

– В этот день… Я думал, он будет такой счастливый… – сказал он с досадой.

– Я задала тебе вопрос.

– Правда. Нет, не выгнал. Попросил… Да, я – глупый американец, меня очень плохо воспитали. Я избалован, ты знаешь. Здесь много таких. Я не знал, что это так трудно. Дети. Я думал о своих интересах, тут так принято. Я не знал, что это плохо. Честно – не знал! На самом деле, ты многое объяснила мне. За эти месяцы общения с тобой я очень изменился – ты не видишь? Наверное, я еще не идеален. Со мной надо работать. Я сам работаю над собой… – Он посмотрел на нее.

 

Это было правдой: Ричард был страшно испорчен. Она не знала, что с этим делать? Главное, что он был вещью в себе и хотел ей оставаться. Довольной собой, самодостаточной вещью в себе… С некоторых пор, возможно, не такой самодостаточной, в чем-то заколебавшейся. Может быть, и все эти поиски жены в России – были попытками что-то в себе исправить?

Он знал три языка и хорошо ориентировался в искусстве – близком ему "по работе". И при этом ей не очень интересно было с ним говорить. Как-то не оказывалось у них общих тем, даже в интеллектуальной области, которую он освоил выборочно и, на ее взгляд, слишком формально. Просто было недосуг. В то время как в России, где никто не чаял увидеть что-то настоящее вживую, читали книги и смотрели альбомы. Но как это мало совпадало с действительностью, какой странный миф они создали!

Он часто плохо ее понимал… Ну и что? Здесь это нормально. Здоровое отношение к браку. Мы вместе, потому что это более выгодно, чем жить поодиночке. Плюсов больше, чем минусов. У нас есть секс, есть общение, есть ощущение, что дом не пуст. Что еще нужно?

Сам Ричард был большую часть времени занят. Это у них, русских – можно ничего не делать. Жизнь здесь – это вечное зарабатывание денег. Ей казалось – скучное и тупое. Рутинное, как посещение комсомольских собраний.

С утра он как всегда громко дышал на полу в позе лотос, не спеша завтракал в ресторане, несколько часов проводил на службе, ничего существенного не делая, вечером обедал в ресторане, встречался с приятелями…

У них были споры:

– Ты считаешь – вы трудитесь? Да это хрень одна, а не труд! Если бы у нас так трудились, вас бы давно взашей выгнали… – Это она по-русски, ибо эмоционально передать такую глубокую мысль на чужом языке не могла.

Он пожимал плечами. Он не понимал, почему она так настроена: Америка создала великую экономику, а Россия – нет. Откуда у нее этот патриотизм?

А она никак не могла понять феномена американской экономики.

– У нас работают лучше и больше, а получают в сто раз меньше.

У него не было ответов на ее вопросы. Он же не специалист в этой области. И он не понимал, почему она скучает? Он же обеспечил ей такое прекрасное существование – по сравнению с Россией! Скоро, он надеялся, у них будет нормальная семья, само собой дети (он уже и на это был готов), и она будет посвящать все время им. А пока, она, конечно, может пойти куда-то поработать, просто так, чтобы убить время. Заодно попрактикуется в капиталистическом труде.

Три месяца давно прошли – а она все не могла принять решения: остается она, уезжает? Будучи женой Ричарда, она могла бы свободно жить и там и здесь. И он тоже. Работа дала бы ей возможность почувствовать Америку изнутри, узнать причину ее экономического чуда.

И она пошла кассиршей в небольшой универсальный магазин поблизости от магазина Ричарда, принадлежавший его другу. И получала в десять раз больше, чем любой дипломированный филолог в России. При этом посетителей было мало, прибыль была, по ее подсчетам, минимальной. За счет чего все это существовало?

Она не могла понять. Зато завела несколько подруг, хотя это сильно сказано. Просто юных барышень, с которыми можно побазарить о женских делах. Они удивительно похожи на всех континентах. В основном здесь работали студентки, которые быстро научили ее, как пользоваться местным компьютером. Потом уже она объясняла это молоденькой мулатке, поступившей на работу чуть позже нее. Она легко знакомилась, легко сходилась с людьми. Иногда она даже забывала, что оказалась на другом конце земли, в столь недостижимой когда-то Америке. Она не могла поверить, что вживание в чужую ментальность, чужой язык – может быть таким легким. Или это была эйфория знакомства? А она всегда любила все новое.

Только в свободное время без конца играла в шарики на новом компьютере Ричарда, что приводило его в изумление.

Конечно, Ричард много консультировал ее на предмет того, как тут живут и говорят. Как надо себя вести, чему верить, чему нет. Была куча непонятных ей правил и запретов. Например, были районы в городе и окрестностях, куда лучше было не заходить…

Но нигде же не написано. Однажды она заблудилась на своем новом "Фольксвагене" в поисках нежданно понадобившейся аптеки. Всегда попадавшиеся повсюду – они вдруг исчезли. Наконец обнаружила себя в каком-то пустом и обшарпанном районе. Посреди улицы стоял праздный немолодой негр, у которого она решила спросить дорогу. Кажется, он плохо понял ее, и махнул ругой за угол. Там за углом на пустой улице она столкнулась уже с парой праздных негров. Их поведение было бесцеремонно, а желания откровенны. И нигде никаких людей, не говоря о полиции. Инстинктивно она заговорила по-русски: чтобы удивить их что ли, дать понять, что она не американка, и, следовательно, они провоцируют международный скандал. Негры ее отпустили, поугарав, мол: "сейчас нас будут бомбить, прикинь, чувак!" – хотя с сумочкой ей пришлось расстаться. А там были и ключи от машины. А она-то думала, что ее летнее приключение на подмосковной даче было чем-то из ряда вон.

Почти бегом она кинулась к машине. Все у того же невозмутимо стоящего посреди улицы негра она спросила, где тут полиция? Теперь он махнул в другую сторону. Никакой полиции там, естественно, не было, зато она нашла такси, на котором поехала на работу к Ричарду.

 

На свое день рождение и день рождения Ричарда, бывшие почти в один день и совмещенные для простоты, она задумала настоящий "русский обед" – с многочисленными салатами и горячими блюдами, а не как тут было принято, когда гости идут в ресторан или приходят с чем-то полуготовым, а хозяин лишь выставляет спиртное. 

Прием имел успех. Особенно понравилось мясо: гости (уже теперь ее друзья) спрашивали, в каком ресторане она его заказала? – и не могли поверить, что гастрономия – это не прерогатива французских или тайских поваров. Жаль, Ричард был равнодушен к еде. Как свое время и Дятел. Всему этому она научилась ради себя самой и ради московских гостей, в отличие от американцев, – знавших толк в домашней кухне.

Она стала думать об обществе, в которое попала. Пуритантизм – аристократизм плебеев. То, что сделало Америку богатой и помогло ей спастись от соблазна все поделить и сделаться бедной. Честность, строгость в личной жизни и обязательный труд. Современный истеблишмент – его порождение, выпестованное в закрытых школах. И американский нонконформизм – это не наша борьба против государства и тоталитаризма. Это борьба с пуритантизмом, духом закрытых школ, с его послушанием и прагматизмом. Это освобождение от пут морали (вступившей в противоречие с гуманизмом). У нас – освобождение от пут этатической этики, рассматривающей человека вообще как ноль, который становится чем-то лишь в момент гибели в интересах государства. Мы еще до черты, они – за чертой. Приближаясь к черте, нам кажется, что мы похожи.

Ричард был доволен: она начинала ориентироваться в жизни. И ее английский был выше всех похвал. Юные "цветные" продавщицы в магазине не верили, что она из России. Она заметила, что говорит по-русски все с большим трудом. Язык стал терять гибкость и спонтанность. Зато английский отскакивал от языка, как резиновый мячик. Один язык вытеснял другой прямо на глазах с пугающей скоростью... Однажды она поймала себя, что думает про себя по-английски. И что ей все труднее подбирать слова, когда она звонит домой и разговаривает с мамой или сыном. А кто-то из старых друзей с удивлением сообщил ей, что у нее появился акцент. Мама должна быть удовлетворена.

Она сама почувствовала, что начала походить на американку. Спокойную, холодную, преданную своим удобствам. Капризную и нетерпимую, если что-то на миллиметр нарушает ее настроение. Ричарду это должно нравиться. Хотя, зачем тогда ему русская жена? От русской жены требовалась какая-то особая "русская" любовь. Знал ли он сам, что это такое?

Она хотела попробовать. Она долго жила по-другому. Она дорого за это заплатила – чтобы все изменить. Иногда она думала об Антоне. Как он переносит это? Из писем она знала, что ему тяжело. Но, наверное, это скоро пройдет. Последние месяцы письма стали редкими и какими-то спокойными. Такими же, как ее к нему.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Сосед

    Когда-то я любил Запад за его музыку, за его свободных людей (с длинными волосами), за его кино, отчасти литературу (которой я все же предпочитал…

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments