Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (34) (Предпоследняя)

Все, чего Матильда хотела – тотальной ассимиляции. Ничего не должно было напоминать ей о родине. Нельзя сидеть на двух стульях. Уехала – так уехала.

Слыша русскую речь на улице (а это случалось достаточно часто) – она переходила на другую сторону. В Калифорнии к этому времени собралась куча русскоязычной публики: художники, музыканты, режиссеры, все жаждущие реализации в мировом масштабе.

Но она-то решила забыть все, отрезать от себя прошлое, стать новым человеком на новой земле. Все равно – все ее прошлое, с ее точки зрения, было здесь непригодно. И она не собиралась быть ущербным эмигрантом, тоскующим по кусту ракиты над рекой. Расписным самоваром в американском баре. Тщеславия у нее не было никакого. Гордыня ее была велика.

По-русски она говорила лишь с Ричардом. Он не хотел забывать с таким трудом освоенный язык. Его ее американизация даже пугала. А она смеялась:

– Если я буду рожать здесь (если до этого не дай бог дойдет!) – то буду кричать по-английски, с местным акцентом!

Аллюзию он, естественно, не уловил, как обычно. Поэтому многие ее слова и мысли он воспринимал буквально, как ею самой придуманные. И оттого считал еще более умной и ненормальной. Но и это прошлое должно было постепенно забыться, как фантомная боль.

– Америка для нас – это синоним того света, – сказала она однажды Мите, единственному своему здешнему русскоязычному знакомому.

Меньше всего она собиралась заводить себе здесь – подобных. Он познакомился с ней в книжном ларьке при местном университете, где она выбирала русские книжки (в университете была кафедра русского языка, тогда еще довольно популярного). Уезжая (налегке) – она взяла с собой всего пару книжек. И хоть Матильда и решила забыть, кем была, но расстаться с любимыми авторами ей было пока невмоготу.

Митя оказался ей во всем противоположен. Он жил здесь уже несколько лет, выехав по еврейской визе. Тогда у него еще была жена, оставившая его вскорости ради настоящего американца. И его это в высшей степени устроило: он стал совершенно свободен, о чем мечтал еще на родине. Он помогал по хозяйству пожилой еврейской даме, его дальней родственнице – и так зарабатывал на жизнь. Его потребности были минимальными. В остальное время он пил и писал стихи. Собственно, так же он жил и дома. Получив техническое образование, он гордился, что ни одного дня не проработал по специальности.

Она не могла понять смысла его переезда сюда.

– Знаешь, в каждом трамвае, даже стоящем в пробке, есть пара человек, которые сидят в нем и не выходят. Они никуда не спешат. Может, я сел не в тот трамвай. Но уж, коли сел, я буду сидеть. Я просто еду куда-то.

Он так и не выучил толком языка – и не собирался этого делать. Он был чужаком там, остался чужаком здесь. Он был нигде и никому не нужен, как и его стихи (впрочем, их иногда печатали в местных русскоязычных журнальчиках). И это его устраивало. Поэт, по его представлению, должен быть только таким. Только полное одиночество и метафизическая чуждость – рождает в каком-то особом месте головы стихи. И ночью, возвращаясь в свою комнатку в родительской квартире – он, пьяный и взвинченный, свободный, как больной белой горячкой, начинал кропать бессмертные поэмы.

Он пробовал читать ей их – из толстой грязной тетради, которую вечно носил с собой. Но Матильду стихи никогда не интересовали. Она вежливо слушала, что-то ей даже отдаленно нравилось, но она не давала себе труда понять – насколько? Все эти вещи были в прошлом. Не для того она сожгла свой корабль, чтобы снова сесть на эту мель.

Однажды он уговорил ее зайти к себе: ей срочно понадобился дабл. Оказывается, он жил в “викторианском” доме, из каких в основном и состояли нормальные районы Фриско. Дом представлял собой атриум с маленьким общим садиком на несколько семей, не выходящим и не просматривающимся с улицы. Садик был ухожен и полон роз, квартирка же была довольно мала и захламлена, здесь были какие-то родственники, родители, с которыми он пребывал в непростых отношениях – от коих предпочел побыстрее сбежать.

Нелепый, клокастый и неровно стриженный, в стоптанных ботинках, такой вариант позднего Щелкунчика – он вдруг вздумал ездить к ней из Фриско. Ее везде окружали подобные люди: маргиналы, алкоголики, амбициозные неудачники, воображавшие в ней идеал, способный их понять.

Никто из них, ее поклонников, не жил в реальности. Они заранее проиграли битву – и, поэтому, даже не начинали ее. Один Ричард жил в реальности, наверное, потому, что она его устраивала. Только была ли это настоящая реальность? Он не задумывался об этом, как не задумывается большинство людей: как и почему они дышат? Или ты живешь – или думаешь о жизни. Многоножка не задает себе вопроса: как она танцует? Вот и эти люди – занимались делом. Дело, вещи, деньги – были достаточным стимулом и наградой, чтобы не задаваться бессмысленными вопросами. Они жили в реальности, потому что побеждали в ней. Их начищенные ботинки свидетельствовали об этом.

Надо отдать ему должное: Митя ни на что не жаловался. Приезжал почти через день за несколько десятков километров, просто чтобы созерцать свою безразличную "музу". Стоял у дверей магазина – с новым готовым шедевром. Потом торчал у нее на работе, ходил с ней курить, сидел рядом во время обеда, прикладываясь к бутылочке кока-колы. С бутылочкой было, видно, что-то не то, потому что от невинного детского напитка он не трезвел, а, скорее, наоборот.

Он ничего от нее не хотел, очевидно – заранее просчитывая результат. Никогда не набивался к ней в гости – и всегда просил высадить его у ближайшей остановки, когда она, после работы, на своем "Жуке" возвращалась домой. И ехал назад во Фриско, свободный, живущий в каком-то своем варианте мира или варианте его восприятия. Таких одиноких людей она еще не встречала. Лишь с ним одним она позволяла себе разговаривать на языке их прежней родины…

Наверное, надо было сказать ему что-то теплое, как-то пожалеть его, но она опасалась того, что может последовать. Он как всегда вообразит бог знает что, еще сильнее влюбится – и снова потянет ее в этот омут, о котором она боялась вспоминать.

 

Впрочем, однажды она поддалась на его уговоры – и пошла на что-то вроде литературной вечеринки его приятелей-поэтов, проходившей в соответствующем "русском" кафе, где Митя в числе других прочел пяток стихотворений. То, что тут продуцировали, было слишком хорошо ей знакомо: ирония напополам с абсурдом, бедная анекдотическая мысль, лишенная иного измерения, кроме простейшего парадокса. Они черпали отовсюду, но их сита, целиком замешанные на самолюбии, пропускали лишь одну громокипящую банальность. Но все были уверены в значительности происходящего и записывали все на диктофоны и камеру.

Она и тут произвела маленький фурор, вспомнив всех, кого знала там, обрушив на эти провинциальные головы весь бомбовый запас эрудиции столичной богемной дамы: "Далеко Ротшильду до этого мужика".

Они были покорены ею. И не могли поверить, что в ней нет ни капли еврейской крови. Так не бывает: все сколько-нибудь стоящие люди в их представлении, если не были англосаксами, то должны были быть евреями.

Это был такой национализм наоборот. Ее это просто позабавило. Никогда она не смотрела на людей с этой стороны. Спровоцированная, она даже прикинула специально для них соотношение русского и еврейского компонента среди ее богемных знакомых – в очень специфических условиях такого города, как Москва. Еврейский компонент был, конечно, сильным, но явно не доминирующим. Во всяком случае, в важных для нее областях. Их было много в областях пограничных, полумаргинальных, не признанных социумом за мейнстрим, но рвущихся им стать.

– Это потому, что не дают, – сказала одна литераторша ее лет, некрасивая полная дама, с умным лицом и глазами, исполненными национальной скорби.

– Кто не дает?

Дама многозначительно посмотрела на нее. И в доказательство стала перечислять, что сделали евреи в культуре, науке… Получалось, что практически все. Хоть им так мешали!

– Поэтому вы здесь?

– Да, но не только. Америка – это наша земля. Христофор Колумб открыл ее для нас. Он был еврей – это теперь доказано! И он не собирался открывать никакого пути в Индию, это смешно! Он хотел открыть новую землю – для своего гонимого племени. И открыл. А когда Америка стала сильной, она помогла возродиться государству Израиль, нашей мистической и земной родине. Без Америки этого бы не произошло.

Матильда вышла из кафе ошарашенная.

– Динка дает! – смеясь, сказал Митя. – Она умная баба, но иногда ее клинит. Особенно, когда есть публика. Бремя еврейства тяжело нести, если не забить на него. Рядом с такими я сам становлюсь антисемитом. И говорю себе: вот за это нас и не любят.

Ее тоже удивила эта черта: потребность переменить все знаки, сделать хорошее – плохим, а плохое – хорошим, сломать существующую иерархическую парадигму или сместить ее в какую-то более благоприятную для униженных и гонимых сторону. Наверное, иногда это правильно. Поэтому во всех революциях было так много этих энергичных раздраженных людей.

 

А потом Митя исчез. Такие вещи с ним случались: когда он заболевал или впадал в запой. Но проходили дни, и он стоял снова у дверей ее магазина, никому не нужный, самодостаточный, словно древний афинянин, зачем-то тянущийся к ненужному ему сирийскому богу (такая парадоксальная ассоциация возникла у нее в голове).

Но он так и не пришел. От знакомой студентки из книжного магазина она узнала, что он выпал из окна своей квартиры. И теперь лежит в больнице.

Государственная американская больница тех лет по сравнению с советской – это был "Солярис" (у нее уже были поводы в этом убедиться). Соединение прогресса и легкости добывания благ для нормального нахождения в материальном мире. Но Мити здесь не было. Его богатая тетушка забрала его к себе. Красный особнячок с ухоженным садиком без ограды, заменяемой врожденным идеей о неприкосновенности частной собственности. Митя лежал в отдельной комнате с занавешенным окном. Он узнал ее, даже назвал по имени. Невнятно попросил его посадить. Ходить он не мог.

– Я наняла сестру, – сказала пожилая дама, имени которой она не вспомнила, на смеси русского и английского. – Она меняет ему памперсы и колет уколы. Раньше я тоже работала сестрой, но уже не в силах ничего для него сделать. Я позвонила матери, но у них сейчас так плохо, там такой… сумасшедший дом. Вы близко его знали?

– Не очень.

– Он назвал вас по имени. Никого больше. А друзья уже все были.

Он занял в ее жизни так мало места. Может, просто не успел. А для кого-то был так важен. И для него она, возможно, была самым важным человеком. И ее-то он и ждал.

– Его давно не было. Теперь я понимаю – почему… – сказала тетушка, глядя на Матильду.

– Почему? – спросила Матильда тупо.

– Я ведь жалела его. Но он все больше пил. А раньше совсем не пил!.. Хотите чаю?

Матильда отрицательно покачала головой.

– Что говорят врачи?

– Ему немного осталось.

– Так плохо?!

– Его еле вытащили из комы. Но даже если он выкарабкается – что это будет за жизнь, можете себе представить?

– Лучше смерть?

– По мне – да.

Матильда поежилась: это была правда. Ее закаленное сердце больше не искало иллюзий. Жизнь однажды кончается. Надо сесть в эту лодку и просто грести веслом. Все древние люди знали это. Готовились и были спокойны. И лишь цивилизация ненавидит смерть, не умея найти нужных слов, и вытеснив на периферию сознания.

– Как это произошло?

– Упал пьяный. Соседи напротив видели… Вылетел в окно как сумасшедший, будто его швырнули. Стекла во все стороны.

– Во двор?

Женщина кивнула. "Значит, прямо в розы".

– Мне кажется, у них была ссора.

– ?

– С матерью. Или отцом. У них это часто…

Матильда могла представить и другой вариант: он добровольно отправился в полет, решив, что до конца исчерпал возможности этого маршрута. В Бога он не верил. В тот свет тоже.

– Приходите завтра. Сможете?

– Нет. Может, послезавтра.

Но послезавтра Митя умер, снова впав в кому. Его даже не успели довезти до больницы.

Это было последней каплей.

 

Она знала, что Дятел живет за городом, в доме, который строил для них обоих. Он никому не звонит и почти ни с кем не видится. Может быть, теперь он доволен жизнью? Она была бы рада за него.

Пусть ему будет хорошо, как ей. Пусть все, наконец, обретут то, что хотели. Он же хотел свободы? Вот он и имеет ее.

А что имеет она? Она вдруг почувствовала, что проведенный здесь год – был абсолютно бессмысленным. Она мало что узнала, она ничего не сделала. Она спала с новым мужчиной. Его секс был надрывным и мучительным для нее. Она к этому не привыкла. Ей казалось, он унижает ее, хочет от нее вещей, на которые ей тяжело пойти. Она делает это – чтобы доставить ему радость, чтобы еще глубже пролегла граница, отделяющая ее от прошлого.

Ну и к лучшему. Не в это дело. Она была чьей-то вещью, балластом, а своей жизни у нее не было. А там люди оставались собой, плохо ли – но они там жили. Она будто лишь теперь поняла, что одиннадцать тысяч километров означают полный разрыв: с прошлой жизнью, прошлой собой и со всем, что она знала. И со всеми, кого она знала. Словно она все это время жила на другой планете.

Ричард нахмуренно смотрел на все более растущие телефонные счета.

– Я скучаю без Гора, друзей и без русской речи, – парировала она.

И вот однажды она объявила:

– Я хочу съездить домой. Ты не против?

Он же сам говорил ей: ты можешь делать все, что хочешь, ты живешь в свободной стране. Она честно провела год в его "замке", она была вроде бы хорошей женой. Ее положено было отпустить домой – повидаться с родными, во всяком случае, так положено было в русских сказках.

Ричард был готов пригласить ее друзей к себе: одного, двух, даже трех…

– И год ждать, пока им дадут разрешение въехать? И так и не дождаться…

Он предложил ей потерпеть, чтобы они поехали вместе. Она была непреклонна. Она хочет сейчас, и она хочет одна. Он не ожидал от нее этой холодной стойкости. Сознания своих прав. Готовности на любые жертвы, в том числе на потерю навсегда этой "райской" Америки.

Он думал, что купил ее ею? Ее нельзя купить. Она свободна. Следует ли это или не следует из исповедуемой здесь парадигмы. И тогда у него случился редкий для него срыв. Он сказал, что, как муж, по закону, может запретить ей уезжать. Или может сделать так, что она никогда не вернется.

Это был плохой способ договориться с ней. Она лишь сказала:

– Ты можешь делать все, что хочешь, но после этого я никогда не буду жить с тобой.

Ее спокойствие поразило его.

– Ты неблагодарна.

– За что? Ты думал, что я должна быть тебе благодарна, что ты забрал меня из моего клоповника? Это, в конце концов, моя страна, нравится она тебе или нет. Наверно, она ужасна, для тебя. Но если ты думаешь, что я решила жить с тобой только ради того, чтобы уехать оттуда, ты просто идиот!

– Я так не думаю.

– Тогда что? Я была плохой женой, я мало любила тебя?

Конечно, ему хотелось бы думать, что она без ума от него. Лично от него, без всех этих скидок на место и условия. Не лучше ли он ее прежних мужчин, умеющих лишь болтать, ничего не сделавших за всю свою жизнь? Которые не могли понять, как она хороша и чего стоит? Не способные ничего ей дать, но лишь мучить и капризничать, как дети? С чем-то она была согласна. Но любовь? В ее выборе было лишь отчаяние. Любовь могла бы вырасти из благодарности – если бы он вел себя неизменно достойно и благородно.

Теперь она в этом сомневалась.

В день отъезда он вдруг принес ей письма Антона. Оказывается, он знал, где они лежат. А она-то думала, что он плохо читает по-русски.

– Я всегда знал, что ты любишь его. Если хочешь, уезжай к нему. Я не держу. Ты его любишь и всегда любила. А меня не любила. И никогда не полюбишь...

Он говорил по-русски. Он специально выучил этот трудный язык, чтобы найти на другом континенте близкого себе человека. Это было наивно. Он сам это теперь понимал.

Значит, он знал это и терпел. Он читал его письма и не проявлял ревности или боли. А она была, но он скрывал ее перед ней. Может быть, он открывался перед своими друзьями?

Это было какое-то самурайство. Она не любила его, но ценила его жертвы. Он был готов для нее на то, на что не был готов никто из ее знакомых. Он был надежен и верен. Он хотел сделать ее счастливой, как он это понимал. Он плохо понимал ее – но тот, кто хорошо ее понимал, мог сделать ее лишь несчастной.

Ричард отвез ее в аэропорт. Деланно веселый, реально – абсолютно подавленный. Он не верил ей. Он подозревал, что она не вернется.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Роль

    Вчера я получил письмо, в котором меня извещали, что мое желание удовлетворено, и я приглашен на роль несчастного человека в ближайшей пьесе.…

  • Возвращение

    Не бывает горы без долины, как настаивал Шестов. Так и не бывает поезда без станции, а приезда без отъезда. Можно и не возвращаться, если ты хорошо…

  • ОСТРОВ НИКОГДА (апгрейд повести)

    Ты строишь то, что хочешь, ты получаешь то, что заслуживаешь, образ окружающей тебя реальности – это образ тебя самого… Мы…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments