Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Матильда (35) (Последняя)

XII. ЗВЕЗДЫ

 

Первое впечатление от родины… Она была по-настоящему испугана: лицами, жестами, мрачной бедной одеждой. Боевым настроем людей: или помрем или выживем! А еще этими облупившимися домами, пустой заброшенной землей. Великое недавно государство… Она всегда знала, что это фикция. Теперь фикция перестала даже скрываться. На фикцию больше не было денег. Все было брошено и стояло сломанное и ненужное. И рядом – новенькая реклама, наглые особнячки. Так вот как они видят нас, когда приезжают! Страх и презрение! Как люди здесь живут, зачем живут, почему не удавятся?! Похули Бога, и умри...

Гор был выросший и чужой. Коротко стриженный. Он как будто не был ей рад. Или скрывал это. Это было странно: ведь по телефону он много раз жаловался, что ему не нравится жить с бабушкой, пусть она заберет его к себе или вернется. Она боялась, что бабушка в конце концов сделала ему прививку чего-то своего, чуждого ей, и теперь он, как Кай, все видит в искаженном свете. Но ведь она сама на это пошла – и теперь ей надо в короткое время вернуть его. Поэтому первый же вечер на родине кончился кошмарной ссорой с матерью.

И объяснением с сыном.

– Послушай… Гор… Ты же хочешь поехать в Америку. Они не пустили бы меня с тобой. За это время я узнала, как можно там жить. Даже если мы будем жить одни, без Ричарда. Потому что я не уверена, что смогу с ним жить. И всегда была не уверена. Мне надо было проверить себя, проверить все, а не впутывать еще и тебя! Ты понимаешь?

Ей легко давалась полу-ложь, потому что она же была и полуправда.

Два дня она боялась выходить из дому: думала, что у нее начнется паника или истерика. От отравленного воздуха закружится голова. Всегда ли так было, – думала она, а она просто не замечала? Бешеное, лишенное всех правил движение, суровые спешащие люди, не то убегающие, не то догоняющие что-то. Никто не улыбается. Даже дети. Никто не отдыхает. Говорила с друзьями по телефону. Смотрела телевизор. Ужасные сцены начавшейся войны. Казалось, государство разваливается на глазах, но никто не видит, потому что все привыкли, все всегда так жили. Или, даже, хуже.

– Изменилось здесь что-нибудь – на твой взгляд? – спрашивали ее. Подразумевалось: к лучшему.

– Не знаю, изменился мой взгляд. Мне кажется, все нормально, – врала она. Она жалела их, здешних, не хотела расстраивать. Им и так трудно. Запад был как тяжелый наркотик: вмажешься один раз – и другая жизнь кажется невозможной.

В перемещениях по Москве – предпочитала такси: слава Богу, денег у нее было достаточно. Своих собственных денег, заработанных честным трудом в магазине. Она приходила в гости не с пустыми руками. Со всеми пила и всем ругала жизнь в Америке:

– Все со всеми судятся, даже дети, и подарки на свадьбу выбирают и посылают по интернету... Все формализовано, работает, как в автомате. На любой вопрос есть ответ, надо только обратиться к "специалисту": судье, врачу, психоаналитику. Никто не решает свою проблему сам, решает все тот же "специалист", за что получает деньги. И еще дискриминация, хуже, чем в совке. Права имеют только обиженные и больные. Государство так охраняет их от притеснений, что притесняет всех нормальных и талантливых. У Америки нет будущего! – был ее вердикт.

Это было правдой. Многие вещи в Америки поразили ее бесчеловечной рациональностью, гипертрофированной заботой о себе, мелочностью и ничтожностью. Эти люди учили других жить, кидали подачки. Но они не умели страдать, не любили напрягаться, презирали бедность, ограничения, малооплачиваемую работу. Они высчитывали чаевые на калькуляторе. При огромных (на взгляд Матильды) доходах, они не растратили бы впустую и десяти долларов. Они не были героями: им просто повезло. А здешним, часто очень хорошим людям, не повезло. Они всю жизнь бились за минимальное благополучие, признание – и все как рыба об лед. Они никому не были нужны, никто здесь никому не был нужен. Никто никому не помогал. Каждый спасался сам. Да, тут не жили, а спасались, терпели, ждали лучших времен. Кто-то вспоминал старые. Опять бегал с красным флагом. Но революцией не пахло. Может быть, потому, что люди слишком устали. Или, все же, все было не так плохо, как виделось на первый взгляд?

Друзья, ей показалось, были не так рады ей, как она надеялась. Словно она их слегка предала, не переживала вместе с ними тяжелое время, не была со своим народом… Словно за год они утратили общий язык. Они-то, понятно, не изменились. Изменилась она и, вероятно, очень сильно. Они были веселые, живые, потрясающе настоящие. За столом шел беспрерывный спор и угар. Ничего подобного она не видела в Америке. Люди, которые спорили там за столом, были редки. Как правило, это были ветераны или наследники 67-го года.

И все-таки они были какие-то другие. Даже само их постоянство – было подозрительно. Что бы ни происходило, у них все было по-прежнему. В Америке люди постоянно меняли жилье, работу, город. Они что-то искали, стремились или к большим деньгам или к большему комфорту. Тут почти никто не преуспел, не изменил жизни, не поменял квартиру, не завел машину. Ничего ни у кого не было лучше, чем раньше. Как будто бы они и не хотели, не могли, не понимали, как? Надеялись, что все произойдет само, кто-то их оценит и сделает всех генералами. Они совсем не бездельничали, но они занимались тем, что им приятно. Пусть за это уже совсем не платили денег. Они были высокомерны и неадекватны. Но они ни на кого не были похожи. Теперь она видела, что она потеряла, хотя не знала, уравновешивает ли это то, что она приобрела?

Но больше всего, что здесь было или не было – она боялась встретить Манига. Рената сказала, что за последний год он совсем спился, ушел со всех работ – и куда-то пропал. Матильде не было его жалко. Он сделал свой выбор. Тот, который делают слабые люди. Они обречены: падать и не вставать.

И еще был Антон. Последнее недоделанное ею здесь дело. Она решила поставить все точки.

Она не предупредила его, что приехала, не звонила ему. Что, если и он покажется ей совсем другим? Или она ему – совсем другой…

Ричард считал, что она любит его. Но женщина любит только тех, кто любит ее, заботится о ней, тратит на нее свою жизнь. Кто ценит свою жизнь меньше, чем ее. Хотя бы на словах, хотя бы первое время. Кто подходит к ней, берет и ведет. Обещает ей, словно Аллах, сады.

Антон был слишком бедным и честным для этого. Женщина была нужна ему как равная, кто бьется с ним против общего врага, страдает с ним, понимает и ценит его цели и смысл его жизни. И считает, что смысл их жизней совпадает. В двадцать лет многие женщины бывают такими. После тридцати – никто. А мужчина может жить так всю жизнь, постепенно превращаясь в юродивого, спиваясь и досрочно отправляясь в лучший мир, как Щелкунчик. Все это было красиво, но слишком мучительно для нее.

От друзей она узнала, что картина, нарисованная Антоном в письмах, была не столь благостная. По их словам, последнее время он сильно закладывал и постоянно менял возлюбленных. Это было мало похоже на него. Она допускала, что друзья, питающие склонность к преувеличениям, слегка сгущают краски ради художественного эффекта и сладости морального осуждения.

 

…Кто-то, кажется, позвонил ей. Мол, свет в доме горит, а дверь заперта и никто не открывает. И она поехала. Он висел на втором этаже на балке, которую надменно называл ригелем и всегда выделял как удивительно удобную именно для этой цели. Она дико закричала – и проснулась.

Поняла, что надо звонить. Но не сейчас, – через день или лучше два.

…Он сам позвонил ей. У них это называлось синхронизацией. Удивился, что она не звонила: они же все же прожили вместе больше десяти лет. Ни с кем она не жила дольше и, по его логике, ни о ком не должна была помнить сильнее. И ни от кого она не перенесла больше, никто не оставил более глубокой борозды в ее жизни, не зарубцевавшейся до сих пор.

Она не пригласила его к себе и не поехала к нему. Предложила встретиться недалеко от ее дома в маленьком кафе. Это было привычнее и, главное, не так опасно. Огляделась, как бы удивляясь. Кафе отдавало бедностью и самодельностью, столики из старых швейных машин, как в американских панковских кафе.

И к нему она присматриваясь, едва не принюхиваясь. Не чужой ли он ей совсем человек?

А он как-то неуловимо изменился. Снова стал аскетически худым, как в пору их знакомства. Но черты погрубели, стало больше морщин на лбу. Он как-то заматерел, стал более уверенным что ли. Лишь глаза не изменились.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал он.

Она хмыкнула. Научился, гад, тому, что надо говорить женщине.

– Ну, и как ты живешь? Нашел кого-нибудь? – начала она в шутливой манере.

– Заменить тебя, конечно, сложновато, но…

– Что?

– Тусуюсь с одной барышней…

– Как зовут?

– Аня.

– Сненографка?

– Ревнуешь?

– Ничуть, я рада за тебя! Больше всего я переживала, что ранила тебя. А ты так легко утешился!

– Не очень. Но ты же понимаешь: симпатичный, еще не старый свободный мужчина…

– Ну да, я столько лет вытесывала тебя, до кровавых мозолей!..

– О-о!

– Конечно! Понятно, что ты мог обольстить какую-нибудь дуру. Шучу. Молоденькая?

– Очень.

– Вот тебе повезло! Здоровая, сильная, без спиногрыза в коляске. И чем вы занимаетесь?

– В основном разговариваем. То есть, в основном говорю я.

– Еще бы! И о чем же?

– Ну, учу ее тому-сему, прививаю по мере сил мудрость.

– А в замен, как Сократ, наслаждаешься ее молодым телом?

– Вот-вот. – Это прозвучало с вызовом, едва не назло. "Не выдумал ли он все это? – подумала она. – Надо проверить".

– А она ищет мудрости? Тебе повезло. Красива? Красивей меня?

– Довольно красива. У нее, кстати, университетский диплом.

– Ох, ох, ох! – с максимальным сарказмом.

– Ну, да, она все равно очень зеленая и наивная. Знает все отрывочно, от сих до сих. Очень убогое у нас образование.

– Похожа на меня?

– Нет, совсем другая. Она очень легкая. С ней все просто.

– Ну, еще бы! Тебе же ужасно со мной не повезло!

– Нет, это другое поколение. У них меньше наших неврозов. Жизнь для них изначально естественна и нормальна. Они, в общем, рады ей.

– Я тоже когда-то была ей рада. Очень давно… Ну, ты заботься о ней, не мучай. Знаю я, как с тобой жить! А то убежит от тебя! Им же этих подвигов не нужно.

Он пожал плечами.

– Ты, вижу, наконец, живешь, как хочешь. Тебе смотрят в рот, делают, как велят, пылинки сдувают. А ты поучаешь, лежа на диване…

– Ты, мать, как была зла, так и осталась.

– Стараюсь не меняться, как Ходжа Насреддин. Деньги-то у вас есть?

– А чего тебе?

– Могу одолжить, по старой памяти.

– Ну, уж нет!

– На что же вы живете?

– Работаю.

– Где?

– По специальности.

– По какой?! – изобразила она искреннее изумление.

– Хм.

– А, поняла. Вот ведь, как ей везет! Мне бы так, может быть, все было бы иначе!

– Серьезно?

– Нет, вот ведь дрянь! Пришла на готовенькое! Она бы с тобой десять лет назад встретилась, я бы поглядела!

– На этот подвиг была способна только ты.

– Ты не смейся, это так и есть. Прямо бесит меня!..

– Что ты так переживаешь? Я помню, ты уверяла, что женщины сразу забывают своих прежних мужчин.

– Ну да, как кошки. Мало ли чего я говорила! А потом – забудешь, когда я столько лет убила на тебя!

– Взаимно.

– Ну, ты-то легко утешился.

– Разве я был инициатором? Я ведь до сих пор так и не понял, почему все это случилось?

– Не понял? Правда, не понял?

Он кивнул.

– Ну, наверное, пора сказать… Но я даже не знаю, как?..

– Все так ужасно?

– В общем, да. Вообрази худшее, что может быть. Вот это и было.

Он сидел, как бревном по голове стукнутый.

– Рассказывай.

…Два часа они говорили за пустым столом кафе, потом еще два в скверике рядом с ним. Обвиняли друг друга и сводили счеты, вспоминали то и это. Безумно и нелепо. Словно она как-то еще принадлежала ему, словно он был за нее в ответе. Она призналась ему в своей измене с Манигом в Питере – и после, чтобы он "проклял" ее и успокоился. Мол, теперь-то ты понимаешь, что между нами ничего невозможно. Да и вообще невозможно.

– Ну, что скажешь?

– У меня сердце словно провалилось куда-то, – сказал он тихо и нервно закурил.

– Видишь, я еще и лгала тебе. Что ты теперь обо мне думаешь?

Он молчал.

– В любом случае, это было давно.

– А мне все время это не давало покоя.

– Значит, тебе это было нужно. Жаль, не сказала. Все могло бы измениться. В конце концов, измена – это когда скрывают. Всякое бывает. Что такое постель – корова что ль такая священная? Мы свободные люди, а не ханжи.

– Это ты сейчас так говоришь. Тогда бы ты говорил по-другому.

– Может быть. Конечно, это больно. Но если разобраться… Что, в конце концов, нас так ранит в этой ситуации? Все это только предрассудки. И тщеславие.

– Я не смогла бы жить с тобой, если бы ты такое сделал.

– Почему?

– Не знаю, наверное, предрассудки и тщеславие.

– Поэтому ты ушла?

Она пожала плечами.

– Отчасти. Все было сложнее. А после этого стало совсем сложно. Наши отношения этого не выдержали бы.

– Ты этого и хотела?

– Тогда – да.

– А теперь?

Она отвернулась. Она увидела, что он все еще любит ее. Более того, он ее жалеет. А не себя, что было бы естественно. Что у него нет обиды. Это ее удивило. Он был вполне спокоен и едва не доволен жизнью. Может быть, она даже не была ему больше нужна. Во всяком случае, как что-то близкое. А кому она нужна? Ричарду? Вряд ли. Он найдет другую, лучшую. Кто не будет капризничать.

– Скажи честно, тебе была какая-нибудь польза от жизни со мной? – спросила она.

– Конечно.

– Какая?

– Ты научила меня смирению.

– Ха-ха-ха! Ой, рассмешил!

Они долго молчали.

– Тебе там хорошо? – вдруг спросил он. – Ты нашла там, что искала?

Она пожала плечами. Что он хотел знать? Хорошо ли ей с Ричардом? Что они делают с ним по ночам?

– У меня там есть друзья. Работа. “Фольксваген” последней модели, мой собственный, я на нем езжу… – не то хвасталась, не то извинялась она, глядя широкими глазами на Антона.

Он обнял ее. Погладил по голове.

– Ведь у нас все могло быть так хорошо!.. – вдруг воскликнула она сквозь слезы.

– Но почему “нет”, почему ты не хочешь вернуться? Я все прощу...

– Что?!

– Это цитата. Ты отвыкла от цитат?

– Не отвыкла. Ты спрашиваешь, почему? Но я другому отдана и буду век ему... – и зарыдала у него на плече сквозь смех...

 

…Жаркие смятые простыни…

Ощущение здесь и сейчас. Никакого вчера, никакого завтра. Проникновение, попытка стать чем-то вне категорий. Стать мужским, стать женским…

Она была стеклянным сосудом, принимающим в себя мощный поток, пронзающий ее до самого затылка. Каждый был в обоих и был обоими. В ней бурлило чужое, и она наполняла собой и охватывала чужое, делая его навсегда своим. Она создавала новое единство, творя миры в бесконечном полете.

Она раскалилась до прозрачности, сквозь нее светились звезды. Она была видна как на ладони, до полного слития, полного отсутствия. И вдруг ее накрыла волна. Все убыстрявшая свое течение река уносила ее в море. Или в небо. Именно туда захотела она лететь, подниматься белым дрожащим лучом, все более тонким и прямым –

 

превращаясь в ровную тонкую линию на экране осциллографа.

 
_______________

Все, конец рассказки. Можно ругать.
Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments