Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Дом Игуаны 4

 

Развалившись на драном дачном диване, рассуждаю вслух:

– Здесь у нас ничего не выйдет. Мы ничего не умеем и, видимо, ни слишком хотим, чтобы что-то у нас получилось. Как было эти шесть лет, так и будет всегда. Нам не поможет даже трудолюбие, потому что сперва надо все устроить и всех убедить, что ты хороший, а мы не умеем делать предложений, от которых не отказываются. Мы не коммерсанты и не проныры. И даже, по-видимому, не писатели или художники в обычном смысле слова, потому что никто нас никогда не напечатает и не продаст. У нас хорошо получается пить чаек и трепаться с друзьями. Мы обречены всю жизнь сидеть в нищете, и с этим надо примириться.

– Я не могу! – кричит Маша.

– Я тоже. Чем меньше у тебя денег, тем больше ты завязан с очередью за талоном на трусы. Это значит никогда не иметь покоя, нормальных вещей, двое нерваных джинов одновременно или даже два раза в месяц сходить в кино. Это значит всю жизнь в коммуналке, в очередях, с тяжелыми сумками. Ничего нельзя себе позволить: ни хорошего подарка, ни фруктов, ни поездки в другой город.

– Нет, это совершенно невозможно!

– Но альтернативы нет. Даже если мы уедем, сомневаюсь, что все будет ОК.

– Почему?

– Мне так кажется. Мы говорим об этом так долго, но что-то нас останавливает.

– Меня ничто не останавливает... Если все будет так, как ты сказал.

– Иногда мне хочется, чтобы мы уже побыстрее сдохли!

– Перестань, зачем ты так говоришь! Неужели здесь нельзя ничего сделать?

– А что?.. Одни сперва совершат массу гадостей, наунижаются и наунижают других, а потом с завоеванной трибуны начнут призывать к добру и идеалам и иметь с этого навар. Другие же, сразу выбравшие для себя эти идеалы мерилом жизни, так и останутся при своем интересе, в нищете, отчаянии, разочаровании. И первые, верные своей кастовой солидарности, никогда не пропустят вторых к пирогу гонораров и публикаций как неизвалявшихся в дерьме чистоплюев, желающих получить все слишком легко.

Они знают: у них еще будет время отмыться. У них будет зеленый свет ко всем благам жизни, они будут снимать сливки и греться в лучах чужой славы, гарцуя под ручку с присвоенными гениями. Они начнут самих себя считать мэтрами, они будут позволять себе держаться с тобой свысока и подавать советы, как начинающему. Они сделаются довольными и даже любезными. В конце концов, в их жизни все удалось и устроилось. Они теперь делают дело, они – на острие, но зато с этого и имеют.

А ты? – ты лишь уверен в правоте своего взгляда на жизнь, поэтому никто никогда не поможет тебе увидеть за собой иные достоинства. Ты человек с улицы, для тебя нет места среди тех, кто заплатил за свой успех самолюбием. Их проблема – успеть бы осчастливить кандидатов с наинадежнейшими рекомендациями. И так как нет безусловных критериев, то не имеет значения и реальная ценность сделанного. И если ты сам считаешь себя сражающимся с горсткой честных против всех дурных – на здоровье! Они имеют все основания назвать тебя более лаконично и хлестко: дилетант! И именно потому, что со всеми остальными тебе не по пути, кто бы ты ни был – ты оказываешься дилетантом, оказываешься вне кирпичной стены большой игры. С этой стены тебя так удобно не рассматривать всерьез, потрясая своими дипломами и книжицами. И раз ты направился верх не по законам игры, твой путь становится (фу, только не Голгофой! – слишком красиво и банально. Тогда чем? Бессрочной пересадкой на маленькой забытой Богом станции...)...

 

Я сижу за круглым столом в нашей комнате и пишу. Я вошел с заднего крыльца. За стеной я слышу голоса Маши и Тани.

– …Но он приехал, – говорит Таня.

– Он приехал, будто сделал одолжение.

– Может быть, ты слишком строга. Все люди ошибаются.

– Я устала! Я не могу ломать комедию, что все хорошо. Я не каменная.

– Я знаю. Тебе тяжело, и Олег еще... Хоть бы этот...

– Замолчи, прошу тебя!

– Я хочу сказать, что он все ездит.

– Не надо, ради Бога! Все это было глупо, глупо! Я ни секунды не думала, что ты поверишь его рассказам.

– Но вы же...

– Замолчи, я не хочу, чтобы он услышал...

Она входит в комнату, захватывая волосы резинкой, как она делает перед тем, как идти на кухню. Увидев меня, она останавливается.

– Что ты так смотришь? – спрашивает она.

– Ты сама смотришь...

– Я не знала, что ты здесь. Я иду чистить картошку.

Она быстро проходит мимо меня. Я встаю и выхожу следом на веранду, где стоит наша плита.

– Я хочу с тобой поговорить.

– О чем?

– Что у тебя было с Олегом?

Я вижу ее спину. Она сидит на корточках перед мешком с картошкой. Потом встает и садится на табуретку. Она долго не отвечает.

– Что ты хочешь знать?

– Все.

– Сперва ты мне скажи: уезжая, ты не боялся промахнуться? Ты не боялся, что, когда вернешься, тебя тут никто не будет ждать?.. Ты приехал, словно к себе домой, словно можно вернуться в любую точку назад и жить, как ни в чем не бывало, будто ничего не произошло...

– Что же произошло?

– Произошло гораздо раньше – у нас с тобой... А что ты думаешь – это все ерунда, ничего не было.

– У меня другое впечатление.

– Ты чего-то не понял. Дело не в наших отношениях с Олегом. Он меня совсем не интересует. Может, ты думаешь, он уехал из-за тебя? Ничего подобного. Дело в тебе. Я не была ничего тебе должна. Я не знаю, что ты надумал, но пока тебя не было – я тут много передумала, у меня было время, пока ты смотрел достопри­ме­ча­тельности. Я должна была доказать себе, что я свободна, что я не жду тебя, что я могу построить свою собственную жизнь.

– Ты хотела сжечь мосты?

– Да.

– И тебе это удалось?

– Я не хочу об этом говорить... Ты не должен был возвращаться!

 

Глядя на сверкающую луну, постигаю, что весь пафос религиозности был порождением времени, когда так много было природы и так мало привычки к ней. Когда природа была навязчива, грандиозна в своей незаслоненности теленовостями, футболом, “Литературной газетой”, поэзией и книгами про преступления наших партийных вождей. Когда старания знать или развлекаться не заслоняли простого созерцания, с его священным желанием понять “через себя” – коли нет других приборов – интуитивно или “по аналогии”. Свет луны, солнце и пламя костра – это, пожалуй, три самые эффектные и непостижимые вещи на свете. Вещи из доисторического арсенала, производящие впечатление даже на фоне электрической лампочки и компьютера. И гулянье под луной – в случае, если не наткнешься на шпану, – все еще доставляет удовольствие, – тому, кто понимает, конечно.

 

С первого же августовского дня всю жару как кот слизал: уже с утра заряжает дождь, хлещет ветер, желтеют и облетают березы.

На кухне мы по кругу вспоминаем стихи. Увы, старательные читатели, мы мало учили стихов наизусть. Как сказал мой друг Лёня: “Я не стараюсь запомнить все. Есть книги, и я знаю, где надо искать”.

Потом Сережа практиковал меня в езде на машине, и я не мог не воспользоваться для остановки такой приметной вещью, как куча песка, куда въехал со всего разгона, имея в качестве альтернативы большую березу. Зато нам и досталось от хозяев кучи, которые не прониклись ни каплей сочувствия к нашим заботам по откапыванию машины, что ни мало не способствовало красоте кучи. Напророчили нам неприятности от хозяина машины, которого в Сереже признать отказались. А потом удумали еще и сторожить ее, покуда я не перекидал кучу на ее старое место, так что она стала лучше прежнего.

– Теперь ее можно показывать в кино, – сказал я и, чтобы совсем умиротворить хозяев, добавил, что когда нам снова придет в голову практиковаться в езде, мы будем объезжать эту ценную кучу по соседней улице.

С восстановлением кучи в прежних пределах улучшилось и настроение хозяев и, вместо обещанной милиции, они лишь посоветовали нам аккуратнее ездить.

С ездой, однако, были затруднения. Передний угол правого крыла был вогнут по самое колесо, и вся машина полна песку. Так закончился мой первый собственный вояж на колесах. А все это время Маша, прячась от дождя, ждала нас в телефонной будке за две улицы от места происшествия.

Еще мы заехали к знакомому Сережи, врачу-проктологу, чью баню и дачу отделывали больные или желавшие за таковых слыть. Убожество снаружи маскировало внутреннюю – по советским понятиям – роскошь: обитые тоненькой лакированной вагонкой стены, печь, камин, картинки голых девочек... Имелось там и что-то вроде бассейна с сауной.

А потом под ливнем мы, как лудильщики, возились с этим большим самоваром на колесах, исправляя гнутости и поломки, придавая машине нормальный вид до приезда Марины. Таков был этот день, начавшийся с кофе и чтения стихов и закончившийся песчаной кучей и “душем”.

 

Сережа как водитель и владелец машины совсем не похож на моего отца и людей его поколения. Он не делает из машины культа, когда в дилемме: чем жертвовать – человеком или вещью – всегда выбирается человек. Поэтому мы добрались до “дальнего леса”, доступного разве что на лошадях, и собрали “дальние грибы” – да столько, что, наварив и засолив и сделав супчик, забили ими весь древний малорослый дачный холодильник.

– Теперь бы и пригласить иностранных журналистов – показать, в каком изобилии живет советский человек, – устало и удовлетворенно пробормотал я.

В этот момент приехал Олег. Не просто так, а с авоськой яиц.

Страшно усталые и голодные сели, наконец, есть. За окном уже совсем темно.

– Олег, почему ты не женишься? – вдруг спросила Маша, танина дочка.

– Ты еще маленькая, а больше ему никто не нравится, – съязвил я, заимствуя из арсенала застольного трепа.

– Почему такая тишина за столом? – спросила Таня.

– Судорожно удовлетворяем голод, нам не до этого, – ответил Олег. – Вот когда второе будет – поговорим.

– Размечтался.

За вторым, как обещал, Олег рассказал какие-то неважные московские новости, сообщил специально для меня, какие клевые диски достал. Со мной он изображал всегда такого трепетного друга, но таким ли он был в мое отсутствие?

Потом стали говорить о видеофильмах, которые он может достать. Все сразу ощутили жажду во рту, словно умирающие без пива. Здесь по вечерам регулярно собирается зрительный зал у видака. Пипл жадно поглощает все, что он упустил за последние тридцать лет.

Почему я не люблю кино? Наверное, потому, что в нем я вижу то же самое, что вижу без него. В кино нет момента отчуждения жизни, момента забывания о ней и возможности забыться в прекрасной бестелесности. Искусство интересно, лишь когда говорит на своем языке о самом себе, а не о чем-то постороннем – вроде жизни. За жизнь не надо говорить, и искусство рассказывает свою историю. И мы не можем подслушать ее ни в каком другом виде. Поэтому такие искусства, как живопись, музыка, литература – реальны, а кино – суррогат. В нем нет самого главного для искусства – уникальности его языка.

На меня сильнейшее впечатление произвел лишь “Apocalypse Now” и психоделический мультфильм “Семь жизней кота Фрица”.

Каждый вечер меня зовут присоединиться к компании на хозяйской территории. Но сидеть, тупо вылупившись на экран, скверно подражая зрителю из кинотеатра – нет, увольте. Лучше я поваляюсь с книжкой.

Телевизор, как и любое зрелище, отнимает нас у нас самих, когда психика обитает не в своем, а в чужом доме, и минуты, удобные для мыслей, расходуются на пустые движения глаз и работу зрительных рецепторов.

Зрелище – отголосок варварства, развлечение и удовольствие людей низкой доли. Истинный мудрец, сидя в беседке над персиковым источником, наслаждается красотой мысли и созерцает живописные свитки. Его дух спокоен, он никуда не стремится и ни от чего не зависит. В его мире царят тишина и высокие догмы. (Мучаясь телевизором из-за дощатой перегородки.)

Маша сидит там с другими. Иногда доносятся реплики Олега. Человек умудряется поддерживать разговор, ни разу не сообщив ни одной мысли. Для этого ему приходится много тусоваться, собирая информацию. В ее отсутствии, мне кажется, он ее выдумывает.

– И на такого ты хотела меня променять! – спросил я Машу ночью.

– А что такого, он хотя бы добрый.

– Добрый? Ну, вероятно, с чужими – да.

– Ну, а ты ни с какими не добрый!

 

Если бы мне удалось развеять эти два заблуждения относительно самого себя: что у меня есть какие-то таланты и что мне почему-то надо знать больше других, – может быть, мне удалось бы собраться и реально заняться делом (разбоем), как это делают другие, единственным и главным делом жизни, которому посвящены все помыслы: заколачиванием денег. Иначе, по-видимому, мне не переломить карму абсолютной и много раз доказанной коммерческой несостоятельности, обрекающей меня на провал каждый раз, когда я хочу хоть чуть-чуть отдалить постоянно маячащий призрак голодной смерти.

– Ужасно, – соглашается Маша, – так сделай же что-нибудь, ты же мужчина!

Вот, оказывается, кто я. Дожили!

Мы были нищими студентами, и никто не сказал нам, где можно заработать хоть немного денег. Сейчас мы нищие сторожа, и все то же самое. Все устроено так, чтобы выживали одни стукачи и подлизы. Не успеваешь узнать себя, как уже становишься Бог знает чем. Люди со знанием каких-то вещей либо не могут доучиться, либо не могут достучаться. Получают заведомо не свое образование, чтобы потом не знать, что с ним делать. Все занимаются спекуляциями, потому что это очень легко, когда все остальное сложно. Книги выпускаются мизерными тиражами, что так на руку книжной фарце. Можно наживаться на кассетах, кроссовках, варенке, магнитофонах. Можно торговать в туалетах французской пудрой и колготками. Можно покупать и перепродавать план. Сейчас открылась куча кооперативов, куда я не в состоянии попасть и которые я не в состоянии организовать. Все реальные для остальных возможности для меня по-прежнему иллюзорны. Мне легче сидеть с книгой и открывать себя, чем трахаться круглые сутки черт знает с чем, чтобы все себе позволять. Это какой-то закон, который я не могу переступить. Надо смириться с тем, что у меня в жизни никогда ничего не получиться, и считать это не то милостью Божией, что приготовляет меня для чего-то особенного, не то органическим дефектом мозга.

Мы все чаще говорим о бизнесе, почти столь же часто, как о политике. Нам все время доказывали, что мы дерьмо и предатели родины, а мы во всем оказались правы. Мы всегда презирали пути официального обретения благополучия. И, может быть, теперь появился как раз наш шанс показать, что мы не просто жалкие неумехи, но люди с умом и энергией, которых не сыщешь у стопроцентных совков.

А пока мы сидим вчетвером, Сережа, Таня и Маша, все гости уехали, и листаем привезенную Сережей брошюрку об организации непонятной еще пока индивидуальной частной деятельности (государство с недавних пор стало уверять, что НЭП не противоречит социализму, ссылаясь при этом на Ленина). Это, наконец-то, официальное руководство к действию. В брошюрке объяснено, чем мы можем заниматься, какие бумаги и куда надо подавать... Мы не прочь разбогатеть: это единственный способ чувствовать здесь себя независимо. Богатый человек защищен от совка стеной своего дома. К тому же это был бы шанс объединить всех подходящих людей вокруг некоего места, где бы они могли общаться, переместив тусовку из квартиры в более открытое пространство.

Сперва нам приходит в голову создать что-то вроде кафе с большим телевизором и видаком, где крутились бы отличные музыкальные фильмы. Но это потребовало бы серьезных расходов на посуду и различное оборудование, и здесь мы были ни ухом, ни рылом. Потом в голову пришел книжный магазин, который мог бы стать заодно интеллектуальным клубом, наподобие того, что описан у Осоргина. А за основу могла бы сойти Сережина книжная коллекция, да и моя тоже.

Воодушевившись, мы стали придумывать название нового коммерческого предприятия и составлять устав, а Таня тут же печатала его на машинке. Мы отдали все бумаги Сереже и еще несколько дней пребывали в эйфории, трубя о новом затеянном деле направо и налево. Разумеется, из него ничего не вышло. То есть, не вышло для нас с Машей. Сережа же действительно вскоре открыл книжный магазин и даже взял нас туда работать, но он мало напоминал осоргинский, и чем дальше, тем больше.

 

Здесь на даче на моем старом бабинном магнитофоне, привезенном мной из Москвы, я слушаю свои старые записи – и все больше и больше люблю их. Эти простые рок-н-роллы. Я даже откладываю “Но­вый мир” с Татьяной Толстой и сижу с закрытыми глазами, поражаясь своей способности жить так бессмысленно, отпуская душу на волю.

Через музыку – и только через музыку судьба показывает свои очертания. Мы любим музыку, потому что в ней звучит судьба. Поэтому так часто, попав в плен звукосочетаний, наше тело трепещет, словно от внезапного порыва холодного ветра.

 

На чем основана интеллектуальная часть моей жизни – на чем-то аморфном, случайном, неконтролируемом: внезапном известии, неверным светом мелькнувшей лекции, случайном концерте, неожиданной выставке, непредвиденной поездке, нежданной книге, нечаянной встрече. Никакой гарантии, что завтра что-нибудь будет, никакой гарантии, что завтра не кончится то, что есть сегодня, чтобы никогда не возобновиться. Такая жизнь полна неожиданностей, и все ставки в ней на удачу, а не на средства массовой информации или государство. Никакого мучительного выбора между объектами желательного ознакомления или теми или другими дружественными связями, водкой и трепотней, – и при этом надо умудриться остаться культурным человеком. Вся надежда на Бога и на правильность чтения и личных знакомств.

Нельзя сломаться! Я чувствую это всем остатком моей загадочной предназначенности для этого дела. Нельзя сломаться, пока еще есть возможность и время. Что же это за задача, для которой смирили себя немногочисленные свидетели якобы когда-то заявленного Принципа? – Империя Мира, которую видно только во время войны, аномалия чуда, обретающая очертания лишь в отчаянии.

Если бы я мог что-нибудь породить из моего новенького отчаяния! Но мы не можем идти по этой дороге вместе, потому что теперь мы до самого конца одиноки, и даже горе бессильно нас соединить. Еще немного слов, еще несколько взмахов длинных волос – и наша игра закончена, завершится целая эпоха, превратится в легенду, компенсирующую своим существованием огромное горе этой земли.

И накануне победы, этой окончательной победы принципа Отчаяния, надо не сломаться и довести игру до самого конца.

 

Холодно, зима наступает по всем фронтам, и уже в августе по вечерам изо рта пар.

Чувство, вызываемое осенью, гораздо богаче и сложнее чувства от весны или лета. Весна – щенячья, лишенная глубины радость. Ощущение осени сложно и торжественно, как литургия в храме. Осень радует вопреки своей печали и омрачает душу вопреки своей несказанной красоте. Восторг и слезы сожаления – вот основные чувства осени, делающие ее царственным временем года.

После целого дня дикого холода, ветра и дождя – ясная тихая ночь: холодная, звездная, с запахом дыма и как будто жасмина. Настоящая осенняя ночь. Чудесно дышится, чудесно гуляется по подсохшим дорожкам. Поселок  пустеет, и наступает тишина.

Погребальное очарование, словно прощание с дорогим родственником. Когда ты уже свыкся с ним, тяжелым незапланированным годом. Живая жизнь сменяется грифельным образом памяти, быстрым карандашным наброском вдогонку исчезающему лицу...

– Ну, что, на следующий год приедете? – спрашивает Таня.

– Да уж мы вам так, наверно, надоели, – возражает Маша.

– Совсем нет. Хорошо провели лето. Во всяком случае, не скучно. – И смеется.

– Я с удовольствием, – говорит Маша. – А там как получится. Сережа вон хочет все перестраивать.

– Он много лет хочет. Так что, если надумаете – ждем.

– Спасибо, – отвечаем мы хором и закрываем калитку.

 

На следующее лето мы сюда не приехали. Да и вообще никогда больше. Открывший магазин “Книжник” Сережа быстро и сильно разбогател, а потом еще сильнее разорился. Несколько лет спустя, родив еще двух детей, он развелся с Таней, дом в Загорянке сгорел, а участок был продан.

Tags: Беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments