Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Category:

Иудейство и эллинство (очень спорный пост)

William Barrett пишет о двух главных «мировых влияниях» (цитируя Мэтью Арнольда): иудаизме и эллинизме. Влияние иудаизма – сказал бы я, – осуществилось, прежде всего, под маркой христианства, которое само было порождением эллинского «дискурса» и нашпиговано платонизмом. Однако именно через христианство в Европу проник Ветхий Завет (как концептуальная доктрина, а не как факультативное знание, вроде Септуагинты или сочинений Иосифа Флавия). И он своей темной водой «отравил» европейское сознание.
Эллинизм не сильно мудрствовал на тему богов, предпочитая свет более очевидных и непосредственных (рациональных) вещей. Эллинизм знал рок и трагедию и, как и в древнем иудаизме, ему практически не было известно посмертное утешение. Но тем более он любил жизнь, стихию жизни, краткое солнце этой жизни… Боги что варварской, что эллинской Европы были простые парни и девки, они мало отличались от нас с вами, они не были страшными. Над ними так же тяготел рок, смертный порой мог их ранить, вступить с ними в борьбу и победить! От обычных двуногих эти ребята разнились лишь наличием волшебных предметов и своим бессмертием, достигавшимся за счет банальной амброзии. Греки не придумывали ничего, чего не могли понять, например, всемогущего и бесконечного, при этом антропоморфного бога, творца всего и вся, включая Вселенную, обеспокоенного судьбой козленка или разборками с конкретными нечестивцами. Для этого им не хватало легковерия. (Легковерие появилось позже, когда этого Бесконечного они умудрились втиснуть в мундир смертного. Но и это произошло лишь силой императорской мышцы…)
Не то иудеи и их бог! То есть когда-то и он, очевидно, не был непререкаемый и неисчислимой величиной – и наивно радовался не только тому, что отдает приказания заре, но и тому, что сотворил бегемота! Этой похвальбе Бога посвящено две главы «Иова»! Представляю героя книги, слушающего этот нелепый самопиар и думающего: «О чем Он?! И этот мелочный пустобрех – и есть мой Бог и Творец?! Товарищи, за что боролись?!» Или ночной бой у реки Иавок патриарха Иакова с «ангелом» или с «Некто» (как сказано в русской Библии), назвавшимся позже богом… Конечно, специалисты объяснят, что то был, разумеется, не Иегова, а простой речной бог, обитавший, как известно, в любой древней реке, из рода тех средненьких богов, с которыми боролись античные герои. Вот, скажем, Геракл успешно боролся с Ахелоем, богом смерти Танатом, и даже – вничью – с самим Зевсом! А Менелай столь же успешно с Протеем – и т.д. Нас не должно смущать, что история с Иаковом противоречит декларативному библейскому монотеизму. Не только эта история.
Да и из рая Адама и Еву выгнали лишь за то, что – тогда еще многочисленные боги – боялись что, отведав от дерева познания, а потом еще вечной жизни – перволюди станут «как они», то есть богами… (Иудаизм и эллинство идут на этой теологической стадии ноздря в ноздрю.)
Но иудейский бог, обычный Переднеазиатский «Зевс» малоприметного семитского племени, все раздувался в своем значении, а человек, напротив, становился все мизернее перед ним. И такого гигантского бога и мизерного человека и унаследовала Европа. Может, ей и нужен был такой бог – для смирения. И наказания за то, что просрала все ценности античности. Впрочем, в античности хватало собственного говна (см. Фукидида, например, Ювенала – да мало ли кого!).
В общем, иудаизм через христианство привил Европе образ страшного Бога-тирана, нетерпимого деспота пустыни, которому догмат о козленке был поважнее, чем «не убий», а бегемот нравится гораздо больше, чем человек, Бога-ревнителя, «наказывающего вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода»… Да, тут нам опять припомнят античность с ее проклятиями на всех потомков неотомщенного негодяя. И все же эти проклятия действовали, может, и через богов, но источником имели Мойр, Судьбу, которая была раньше богов, выше богов, и которой подчинялись сами боги (Судьба происходит от Ночи и Мрака – Нюкты и Эреба, – и является внучкой Хаоса). Эти проклятия наблюдались, разумеется, лишь в старом «героическом» цикле и тем более не были утверждены и прописаны, как норма. Вообще, эллинизм не знал религиозной догматики. Поэтому Лукиан мог издеваться над своими богами (попробовал бы он сделать это в «мичети»!) 
«Иудейский» человек обессилен догматикой, педантичным, легитимированным «богом» законничеством, он стал пешкой в руке капризного, но «всемогущего» Бога. Христианство усилило этот безжалостный момент концепцией «спасения», отсутствующей в иудаизме. Оно поставило это (посмертное) «спасение» во главу угла всего смысла жизни человека (словно у египтян) – и сделало его заложником неисполнимых, противоречивых – с точки зрения реального применения – заповедей. Средневековый «иудаизм» лишил человека не только свободы воли, но, главное – свободы экспериментировать, в том числе с «божественным». Шаг влево, шаг вправо – и ты уже в ереси и на костре.
Пугая массы грехом, адом, а, главное, пыткой, христианский «иудаизм» лишь породил лицемерие. Европейский человек был отравлен «верой» – и восстал. Но восстал не во всей Европе, а прежде всего там, где была сильна античная традиция. Впрочем, и там, где была сильна, не все было гладко, и Ницше писал, что: «I am afraid we are not rid of God because we still have faith in grammar».
Собственно, всему условно «европейскому» человеку на самом глубоком уровне присуще желание вернуться к древней простоте, изначальному равенству, первобытному «коммунизму» и теологической ясности и недогматичности. Через карнавал и многочисленные праздники он выкрикивал свое дерзкое желание даже в самые темные из Темных веков.
Но так как в прошлое вернуться невозможно, он замахнулся построить идеализированное прошлое в будущем – современными рациональными средствами. Он возмечтал построить непротиворечивый «научный» рай, непотопляемую утопию. Только все его попытки – в силу догматичности строителей – оборачиваются антиутопией. Так и первоначальное христианство было этой попыткой, потому что религия в то время была такой «высшей», «фундаментальной» наукой, творящей «космос», то бишь Порядок. Весь эллинский мифологический эпос пестрит борьбой за некую истину.
Эллинизм видел детерминизм мира, но давал санкцию на революционное нарушение своего скорбного удела. Невозможность примирения детерминизма и героического взгляда на мир – есть источник греческой трагедии (как считал Голосовкер). Эллину близок богоборец Прометей, способный нарушить установленные законы из нравственной необходимости. Если Зевс – это Природа, то Прометей – разум, пытающийся преодолеть тяжесть ее гнета. Прометей – это «спаситель» эллинизма.
Век за веком Европа отвоевывает поля и лужайки свободы, над которыми почти не властен закон и рок. Рациональность, образование, институции, даже (или прежде всего) религия – вот ее инструменты борьбы с роком. Институции закрепощали человека, но и социализировали, убеждали, что он может освободиться лишь через повышение своей «божественности», то есть рациональности, ответственности, гнозиса, наконец. И ему тоже могут быть доступны и «волшебные предметы», и божественная свобода. Даже бессмертие, пусть и отдаленное.
Этот процесс был, естественно, неравномерным. На определенной части Европы, не граничащей с античной традицией, зато граничащей с «татарской пустыней» – в силу многих обстоятельств институализация задержалась или была однобока. Человек этой части Европы сохранил больше изначальной свободы, но эта свобода была темна и жестока, как сам рок.
Можно сказать, что Европа разделилась на страны, где силен «эллинизм» (более поэтический, чем реальный), и где силен «иудаизм» (возьму все в кавычки). Первая верит, что человек – хорош, и ему можно доверить больше свободы. Вторая, «иудейская» Европа (мир), уверена, что человек – плох, и дать ему свободу – это дать детям пулемет («дети в овраге нашли пулемет, больше в деревне никто не живет»). Поэтому ему не обойтись без сильных «просвещенных» институций, государства, церкви, знающих свой скорбный долг по смирению в нем всех его темных разрушительных сторон.
Относительно смирённый «иудейский» человек догадывается, что в этой жизни надо либо юродствовать, либо нести всю тяжесть предписанного долга, не рассуждая – куда и зачем? То есть, делать как все и не выпендриваться. От такой невротической перегрузки многие сходят с ума – и начинают прозревает невидимое, находить знаки, расставлять вешки, по которым можно протянуть телефонные провода к потустороннему.
«Эллинистический» человек наивно верит (!) в факты. «Иудейский» человек просто знает (!), что все эти «факты» – относительны, преходящи и вообще часто лживы, кем-то навязаны. И еще он знает, что Зевса-Природу – не победить и заранее отказывается от борьбы. То есть он борется по-своему: мистически, магически, даже экстатически, отрицая и природу, и государство (ибо он и его относит в ту же компанию – собственных деспотов). Он живет не «фактами», не разумом, ограниченным и легкомысленным, и даже не верой – не знающей разумных ограничений (что было бы логично), а, скорее, опытом, тонкой интуицией, помогающей выжить даже там, где это, кажется, невозможно. При этом именно в жизнь он не верит. Он как бы такой философ сократовского типа, то есть учится умирать. Ну, а уж когда не учится, когда веселится, выплескивая долго отложенную свободу – мертвых выноси!
В силу свой художественной натуры, быстрой и страстной, он любит все новое, обещающее скорую пользу (как правило – фиктивную), но не любит долго факаться ради настоящей пользы. К тому же жизнь не убедила его, что он успеет воспользоваться дальней пользой, даже большой. Он сам несчастен и с подозрением относится к чужому счастью, купленному, по его мнению, слишком дешевой ценой. Ибо он привык платить дорого.
Не искоючено, что духовно он глубже своего легкомысленного соседа, но и, повторю, несчастнее. Ответ, который от него требуют (природа, власти, история) – страшно завышен, к тому же лишен всякой очевидной компенсации за «подвиг» или снабжен недостаточной (фантастической!) компенсацией. Поэтому все так нечестно, нечисто и сложно в его жизни. Но страстно, на пределе! Он не чтит земной закон, но при случае готов проклясть и небесный. Он – Иов, который отнюдь не смирился перед бегемотами.
Он догматичен и фанатичен в силу воспитания, требующего от него принимать «истину», не рассуждая. И вдруг кидается экспериментировать с непроверенным, убийственным, почувствовав магический запах долго скрывавшейся от него правды и свободы. При необходимости он может остаться вообще в пустоте: без богов, институций, даже цивилизации, – так он от всего устал! К тому же он ничего не боится: так много в нем отчаяния, – но и смелости, гордости, силы.
Да, человек из «иудейского» лона крепок, в нем много нерастраченного вдохновения и порыва. И когда этот порыв реализуется – он реализуется так же фанатично, и подчас еще хуже, чем если бы не реализовался. Ибо, не получив или отвергнув «системное» мышление, – он легковерен. К тому же убежден, что ему нечего терять и «хуже не будет!» Но если он сделает шаг – это в любом случае будет гигантский шаг. (Мы все это наблюдали.)
«Эллинистическая» Европа, кажется, все сказала, что могла сказать, и добилась, чего могла добиться (в борьбе с роком). И погрузилась в рутину и скуку. Но «иудейская» часть – лишь начала говорить, коряво, но мощно (как извозчик у Тэффи). И еще неизвестно, до чего она договорится.
Но мне интересно.
Tags: история, религии, фанаберии, философия, христианство
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Великая перезагрузка

    Мало верю, что «западную цивилизацию» – через выдуманную пандемию – готовят к «четвертой промышленной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments