Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

Categories:

DSS - 3

 

На следующий год меня вновь отправили в лагерь – несмотря на все мои мольбы и слезы. Лагерь был другой: “Маяк” – на Азовском море под Бердянском, в какой-то Меликовой Балке. Он был значительно больше по территории и много скромнее по классу. От вокзала до лагеря шли пешком, даже самые маленькие. Лишь чемоданы ехали впереди нас в грузовике. 

По возрасту я подходил к 11 отряду, но мне приглянулся вожатый из 10-го. В поезде он ехал в нашем вагоне, сходу подружился со всеми детьми и вел себя очень человечно, без обычного взрослого понта. Он не был ни самбист, ни каратист – просто был классный парень, которому было что нам рассказать (примерно такой, мне кажется, описан у Сэлинджера в "Человек, который смеялся"). Он отлично нас понимал, без сюсюканий и лицемерия. Мы все уже считали его своей собственностью и в лагере хотели жить только с ним. Впрочем, и тем, кто был много старше меня, – вожатый тоже понравился.

Забив, как мы считали, место в отряде, мы с Толиком, с которым я подружился в поезде, побежали за чемоданами. К открытию смены в этот гигантский лагерь привезли столько детей, что все перепуталось: мы не могла долго найти эти чемоданы, словно их сперли или потеряли по дороге. Когда же вернулись в отряд – оказалось, что наши места заняты.

Теперь мы ходили от одной группы детей к другой, и искали ребят своего возраста. Чемоданы с приклеенными бумажками с нашими фамилиями, били нас по коленям. Нас куда-то бестолково посылали – в то время как вокруг выкрикивали номера вновь созданных отрядов, и построенные дети отправлялись в разные стороны за своими вожатыми. В конце концов все отряды разошлись по корпусам – мы с приятелем остались одни на пустой площади под мутным июньским пеклом. Хоть возвращайся на поезд и езжай обратно. Именно это желание было сильнее всего. Было страшно себя жалко: что бы подумала моя мама – увидав, как я стою здесь совсем одинокий на жаре в опустевшем лагере? В это время из корпусов доносился смех и гвалт делимых кроватей, и призывы вожатых строиться на обед. Так для меня началась смена.

Не без труда мы нашли старшую пионервожатую, немолодую усталую женщину с пионерским галстуком на шее и в какой-то бутафорской пилотке, будто забыла снять с себя после игры.

– А нас никуда не приняли, – сказал я, сдерживая слезы и вымучивая улыбку.

– Как не приняли, не может быть?! – изумилась она, будто мы показали ей замысловатый фокус, и подвергла допросу: где мы были, пока формировались отряды? почему мы такие ротозеи, лопухи и так далее! Признать нашу невиновность она отказывалась. Но что-то надо было делать – и в походном режиме она стала выяснять, куда нас можно пристроить...

Все подходившие нам отряды оказались укомплектованы под завязку: кроватей в палате больше не было. Мы в хвосте могучей пионервожатой обошли едва не весь лагерь. Я проклинал свою судьбу, с первого же дня подсунувшую мне такую свинью. А, может, нас вообще никуда не примут? Это было уж слишком.

– Идите в пятый отряд, – наконец сказала она.

Мы в ужасе отказались: там были совсем взрослые ребята, где нас неизбежно начнут обижать и издеваться.

– А что я могу сделать? Идите пока туда, может, позже что-нибудь отыщется.

Мы понуро побрели к корпусу. Но ребят там не было: отряд ушел обедать. Мы с Толиком сунули чемоданы под кровати и пошли к морю. Мы не чувствовали себя принадлежащими лагерю и считали себя вполне свободными.

Море было тепло, мелко, желто-серо и неинтересно, хотя песчаный пляж был хорош. Берег был совершенно пустой и навевал мысли о свободе, явившейся нежданным утешением.

Вдруг откуда-то на берегу возник человек. Он оказался пионервожатым – может быть, тоже захотел покупаться. Он принялся выяснять, кто мы, и сделал нам выговор. Под его конвоем мы снова поплелись в лагерь, словно пойманные беглецы.

Скорее это было нам на пользу, чем во вред. Именно среди этих  взрослых, по моим меркам, ребят, я нашел первых фанатов “Битлз”, которые серьезно и громко рассуждали о рок-музыке все тихие часы подряд. Мне было совершенно непонятно, как можно столько говорить о такой ерунде, как музыка? Сам я в то время менял любовь к ковбоям и мушкетерам на любовь к океанографии, путешествиям, фантастике. И хоть слово “Битлз” я, естественно, слышал, но что конкретно это значит – совершенно не представлял. Ну да, патлатые хулиганы, – имя скорее нарицательное, чем собственное.

То, что эти трое хлопцев, не обращая на меня внимания, сообщили мне, было откровением. Что музыкой можно так увлекаться, все эти таинственные звуки чужой речи, загадочный английский вокабулярий!

Шел 74-й год, “Битлз” уже распался, а я еще ничего не понимал в этом. Но что-то главное поселилось в моем дремучем сердце, поэтому будущие плоды уже в ближайшие годы упали во взрыхленную почву.

Надо сказать, никто нас не обижал, вожатый попался добрый. Вместо тихого часа он повел отряд к морю, хоть и не разрешил купаться. И когда несколько дней спустя нам с Толиком предложили перевестись – мы отказались.

Природа была степная, совсем не субтропическая, которую я любил. В лагере было много серебристых пирамидальных тополей, напоминавших мне кипарисы, – и тем лишь растравлявших рану, было настоящее футбольное поле, на котором мы проводили большую часть дня.

Иногда на огромном поле посреди лагеря, где прежде формировались отряды, проходили общелагерные игры с соревнованиями-аттракционами, массовой лепкой из глины, перетягиванием каната, бегом в мешках, серсо – и с теми же “боярами”. Состоялась и обязательная спартакиада. На этот раз я бегал – много удачнее, чем плавал в прошлом году. Новшеством было – подсобное хозяйство, на которое нас выгоняли работать: драть сорняки и поливать какую-то петрушку-укроп.

Режим в “Маяке” был либеральнее, чем в “Чайке”, нас не столь удручающе дисциплинировали, оставляли вольно пастись на огромной территории, такой большой, что исключала тотальный контроль, сгоняя лишь на обед и сон. В ограде лагеря было много диких мест, где можно было лазить, как по пампасам, и даже заблудиться, так что изучение его границ и всего имеющегося в нем пространства было занимательным делом. Не было смысла никуда убегать: во-первых, вокруг была лишь степь, лишенная каких-либо предпочтительных ориентиров, а во-вторых, сам лагерь был вещью в себе, до некоторой степени загадочной. В один из таких ознакомительных первопроходческих вояжей меня в высокой траве укусила в ступню оса, так что я на несколько дней оказался Ахиллом и инвалидом.

Несмотря на скверное начало, смена прошла на редкость мирно. Я избегал писать компромитирующие письма, и если жаловался, то как всегда на скуку и голод. И все спрашивал: когда мы поедем в Сочи?

 

Наслушавшись, как скучно мне было в “Маяке”, родители на следующий год отправили меня снова в “Чайку”. Это было единственным повторением: лагерей было много и выбор существовал.

Наш новый вожатый, Женя, как и два года назад, оказался самбист. Во время тихого часа он заходил в палату и подолгу и красочно рассказывал взбудораженным мальчишкам истории из своего бандитского детства: где ходила кодла на кодлу, улица на улицу, и уцелеть было мудрено, если ты сам хоть чуть-чуть давал слабину. Тогда, чтобы давать сдачу, он занялся самбо, освоил приемы каратэ, и стал лучшим (по его словам) в районе бойцом. Его специально приглашали дружественные урлаки разобраться с зазнавшимися чужаками. На разборки ездили автобусами и в ход пускали все необходимые принадлежности: от кастетов и цепей – до ножей. Какой-то одноногий урка дрался даже своим протезом с гвоздем на конце. Развлекались чуваки!

Я сам жил недалеко от района Очаково, где возрос мой вожатый, и мог представить картину тамошних нравов весьма отчетливо. Об очаковских, точнее матвеевских, ходили у нас страшные легенды, которые они время от времени эффектно подтверждали: то одних парней из наших домов поймают на нейтральной территории, проходившей по оврагу с притоком речки Сетунь, который мы звали “Вонючкой”, и изобьют, то других. Соваться в само Матвеевское никто бы из нас не решился под страхом смерти. Несколько раз я сам попадался матвеевским в этом роковом, но притягательном овраге и едва уносил ноги. А однажды матвеевские организовали на наш двор, лежащий в аппендиксе остального района, настоящий крестовый поход: человек двадцать подростков, кое-кто с кастетами, перешли овраг и стали колотить всех подряд, главным образом несовершеннолетних, попавшихся им под руку. Двор в минуту опустел, дети попрятались в домах, а на матвеевских выскочили их отцы – с палками и монтировками – и страшно их ухайдакали. После этого слава матвеевских в одночасье померкла.

Были в краях и временах юности нашего вожатого личности легендарные, убийцы и упорные лагерные сидельцы, главные районные авторитеты. Рассказы о драках шли постоянно: как Женя сделал того, этого, побил по очереди четырех наехавших на него типов, побил борца, боксера...

– Но самым трудным было драться с пьяным. Здоровый был и сильный, и не ловился ни на один прием – пер всей массой, как медведь, я уже по морде молочу его, а он совершенно не чувствует боли.

В конце концов он и его завалил. Наверное, наш Женя не избежал бы уготованной ему дорожки, да спасла армия. А после нее его взяли в оборот доблестные органы и сделали из него человека.

С тыльной стороны ладони Женя носил странную татуировку, три латинские буквы DSS. Этой надписью он нас страшно интриговал, особенно девчонок. Тысячи раз мы подступали к нему, умоляя объяснить, что это значит, но он все отнекивался, в конце концов, обещал раскрыть это в конце смены, если мы будем хорошо себя вести.

Однажды Женя блестяще подтвердил свою репутацию, в которой мы, собственно, и не сомневались. Белым днем на лагерь напала местная шпана, была объявлена облава – сперва на нас, потом на них. Детей загнали в корпуса, и мы из окон следили за мечущимися по дорожкам меж высокими кустами мужчинами, нашими вожатыми. И вдруг мы увидели Женю, ведущего по-ментовски на заломе подростка. Левая рука Жени была обмотана в платок.

Потом, уже с замотанной бинтом рукой, он рассказал, что пацан попытался ударить его шилом. Уважение к вожатому достигло предела.

Кстати, ментов не вызывали, справились своими силами. Всю урлу переловили и хорошо отметелили, как по секрету рассказал нам Женя. И мы были горды за них и за себя.

Впрочем, до лагеря дошли слухи, что местные собираются отомстить нам, если кто-нибудь попадется им в городе. Пребывание в лагере стало напоминать осаду.

Я снова был с детьми несколько старше себя, они знали кучу прогрессивных игр, от настольного хоккея, до самодельной “моно­поли”, в которую вся палата резалась дни напролет. Это была настоящая коммерческая игра, где фигурировали “настоящие” деньга, рисовавшиеся на клочках бумаги, и азарт достигал немыслимого накала. Кстати, досужие местные игроки сильно усовершенствовали эту “монополи”, так что, когда я столкнулся с настоящей, фирменной западной игрой – она мне показалась скучным примитивом.

Все, что я читал, было про море – и однажды шариковой ручкой я нарисовал на руке дельфина (в отряде у меня была репутация художника), в подражание жениной татуировке. Это имело неожиданный эффект: на пару дней я стал знаменитостью: ребята из отряда приходили и просили показать дельфина. И даже вожатые.

У меня было два друга: Олег и Игорь. Один умник, другой балбес. А я как бы между ними. Вместе мы составляли неплохое трио. Мы то играли вместе, то ссорился, делились пришедшими посылками и рассуждали на доступные темы. Мы тогда полюбили поговорить, обмыслить что-то сложное, с чем постоянно приходилось сталкиваться. Причем не было ни грамма скабрезности. Мы вообще старались избегать разговоров про противоположный пол – именно из-за сильной неясности в этом вопросе и потому, что были более интересные вещи.

Несмотря на страх шпаны, мне не сиделось в границах лагеря. Все, что нас волновало, было снаружи: море, только что появившаяся божественная пепси-кола и конечно – вата! Несколько раз нас прямо с моря, голодных и диких, водили в город, и на городской набережной мы ели вату, которую я пробовал первый раз – и пили пепси-колу, едва-едва появившуюся в нашем убогом общепите и потрясающую душу странным вкусом, формой бутылки и промышленным дизайном, за что она была заслуженно увековечена одним ныне популярным писателем в некоем популярном романе (в том случае, конечно, если имеющаяся в названии романа буква "П" не есть дурная ирония, и под "П" не подразумевается сам автор). Наш лагерь был словно моделью социализма в окружении свободного, сытного и веселого мира. Пусть там и жила страшная шпана.

Все игры были отыграны, все тропинки в лагере пройдены сотни раз взад и вперед. Мы много раз и поссорились и помирились. И желание сбежать из лагеря, пусть и не насовсем, стало преобладающим.

От старших приятелей мы уже давно знали, где есть тайный лаз под забором. От тихого часа и до ужина имелся единственный более менее продолжительный отрезок незанятого распорядком времени, если, конечно, игнорировать полдничный кефир, что не было страшным преступлением. В тот час мы и направились в сторону моря, просто по текущему вниз асфальту – так как в город идти было стремно, да и бессмысленно: денег у нас было несколько копеек.

В том детском Дивноморске в нескольких улицах от нашего лагеря был крутой прибрежный обрыв и острая скала, напоминающая крымскую. Под этой скалой над темно-синими ямами огромной глубины мы беззаконно и весело купались.

О, это было нечто совсем другое, нежели купаться в мелкой, грязной огороженной луже между двумя волноломами, куда нас водили поотрядно днем, пренебрегая окриками вожатых не нырять и немедленно идти на берег.

Тогда я познал радость свободы и то, что настоящее в этой жизни существует, и завоевать его можно только через бунт.

Как всегда досаждал голод. Ребята дежурили у хлеборезки, дожидаясь пока повар из жалости не вынесет поднос с черными, зажаренными почти до углей сухарями. Мы бы даже и крали эти сухари, но по лагерю ходили страшные истории про голодных детей, которые сами лезли в хлеборезку – и им отрезало пальцы, когда они нетерпеливо совали руку за какой-нибудь аппетитной горбушкой. Так я узнал, как может быть вкусен простой черный хлеб, а уж корка, а тем более горбушка просто не имели цены! Иногда я даже ее не съедал, а, как какой-то блокадник,  припрятывал на черный день, пососать в палате во время тихого часа.

Лагерь был вообще светочем знаний. Из него я привозил множество разных глубоких истин – о том, почему, например, рыжеют яблоки или что такое “нз-запас”. Узнал я и много скверных частушек и разных способов дразнить окружающих. Но было прочитано и много книг, "Квентинов Дорвардов" всяких, "Капитанов Сорви-голова" и так далее. Брали книги у друг друга, потом из библиотеки, как правило весьма скучные, так как хорошие книги были всегда на руках.

Когда поезд подъезжал к Москве, мы приперли нашего вожатого к стене:

– Вы обещали сказать, что такое DSS!

– Ну, ладно, – сказал Женя неохотно, словно был вынужден выдать величайший секрет, который не должны знать непосвященные. – Это значит Dum Spiro Spero – “Пока дышу – надеюсь” по-латыни. Я наколол это в армии...

Я не то что испытал разочарование. Я был удивлен. Я думал, здесь какая-то тайна, может быть личная. Инициалы какой-то таинственной организации, или как A.M.D. ("своею кровью") у Пушкина, которого я, конечно, не читал, но, наверное, что-то чувствовал, благодаря английским рыцарским романам. А тут латынь, какая-то пропись. И все же я сразу запомнил это выражение. Я стал видеть в нем особый, может быть, внеположенный ему смысл. Я сделал это своей тайной.

Это было первое латинское выражение, которое я узнал. И мне до сих пор кажется – самое лучшее.

Tags: Беллетристика
Subscribe

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • ***

    Я не играю с жизнью, Может – она сама… Как утомленный лыжник – Просто схожу с ума. Каждым пропащим утром, Словно из…

  • ***

    Эти игры со мною, Лесбия, – Как ребенка с огнем и с лезвием… А ведь были желанья дружные И покровы совсем ненужные. И…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment