Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

DSS - 4 (последняя)

 

Следующая моя смена была в недавно открывшемся пионерском лагере “Огонек” в городе Саки, недалеко от Евпатории в Крыму.

Крым я не уважал, считал его скверным подражанием Кавказу, хоть и ни разу еще в нем не был. Здесь, как и в Бердянске, совсем не было гор, вдоль моря тянулись красивые песчаные пляжи, которым я легко бы предпочел гальку, но море все же было Черное, “черное” в буквальном смысле, то есть темно-синее и бездонное.

Без больших раздумий я вновь выбрал старший отряд, на этот раз второй. Корпуса были новые, каменные, двухэтажные, с балконами-лод­жиями в каждой палате. На своем балконе на втором этаже мы сидели, как плантаторы, поглядывая на мельтешащую внизу мелочь и наслаждаясь прохладой. В корпусе имелись даже теннисные столы. Там я первый раз стал играть в эту игру – и достиг определенного успеха.

Я стал старше, танцы уже интересовали меня не меньше, чем кино, в чем я боялся себе сознаться, у меня было больше свободы, хоть и меньше свободного времени, потому что для старших детей руководство напридумало массу занятий: от десятков конкурсов до уборки территории.

Да, собственно, в лагерь уже тянуло. Он перестал быть докукой и ссылкой. Не только море и некая духовная общность, но, самое главное, конечно, презренные девчонки были фокусом интереса. Легкие как бабочки – они внезапно возникали из воздуха, и ты был совершенно безоружен. Назвать ли это подростковой эротикой? – вряд ли. Это было как наслаждение музыкой. Их хотелось обнять, просто по-братски, приласкать, им хотелось покровительствовать. Женскость и детскость невыносимо соединились в них, кружа голову как от еще не пробованного вина.

В первые же дни мне случилось поссориться с вожатым. Я знал, что в старших отрядах на дисциплину и тихий час смотрят спустя рукава. И поэтому, когда нас стали загонять, как маленьких, в постели, возмутился и сказал, что мы не в детском саду. Дети невнятно поддержали мой протест. Вообще, я был борцом и инсургентом всегда и везде, и если бы мне дали волю – мог бы зайти далеко. Но всегда ее быстро окорачивали. Я это не прощал, мне не прощали мою гордыню – и отношения надолго бывали испорчены. Потом я не в меру буйно стал истреблять комаров в коридоре – и разбил плафон лампы дневного света. За что снова подвергся наказанию.

Я читал “Солярис”, рисовал, иногда играл в футбол. Погода, как часто случается в начале июня в Крыму, была дождливая. Не то что купания, даже фильмов в открытом кинотеатре не показывали. За это время у меня сперли мой “Солярис” – даже и не мой, а библиотечный. И все потому, что по ночам я восторженно рассказывал его содержание притихшей палате.

Потом у меня появился друг. Его звали Петя. У него были светлые волосы с длинной челкой, которую он зачесывал наверх, на манер Элвиса Пресли, увеличивая свой невысокий лоб. Подражая ему, так же стал делать и я, отчего казался себе очень красивым. Петя был умен, начитан, знал кое что из рок-музыки и ловко садился в позу “лотос”, воскрешая во мне воспоминания о фильме, что когда-то шел в нашем кинотеатре на старой квартире: “Индийские йоги – кто они?”.

Мы с Петей были довольно гордой породы, и поэтому неразлучны и самодостаточны. Неплохо прикинутые, довольно интеллигентные на общем фоне – мы стали иметь успех: две подружки, тоже неразлучные, как и мы, обратили на нас внимание. Та, что выбрала меня, Таня, была повыше и потемнее, довольно симпатичная, но какая-то не такая, какую я воображал себе. Она все время делала мне разные знаки, долго смотрела, присылала загадочные записки. А вечером приглашала танцевать. Это было приятно, потом приелось. С ними надо было что-то делать, а у Пети, как он говорил, была в Москве “невеста”, которой он хотел хранить верность. Я был свободен, но любовное поле было не освоено: ловеласничанья и светского пустомельства я еще не освоил.

Однажды Таня напросилась дежурить со мной во время тихого часа. Нашим постом и местом свидания была очень романтическая беседка. Но вместо интересного приключения я умирал от скуки: я не знал, о чем с ней говорить? Девочка была симпатичной, но интерес к ней был не столь велик, чтобы сломить возведенные долгим детством рубежи. Она о чем-то спрашивала, я односложно отвечал. На провокативные вопросы не поддавался, делая вид, что понял их совсем иначе. В этом проявил даже изрядную изворотливость. Кончилось тем, что мы стали молчать. Она бросала на меня взгляды, и я лишь пытался вести себя так, чтобы ничем ее не обидеть. Теперь я знал, как досаден ненужный тебе успех. Бесспорно, я любил девушек, но всегда выбирал самые сложные варианты, где полагалось мучиться, но, во всяком случае, не быть жертвой чужой инициативы.

 

Остальное лето прошло на снятой под Москвой даче, самое скучное, неинтересное лето. Я жил с бабушкой, которая готовила еду на электрической плитке и всячески ограничивала мою свободу. Мы снимали крохотную комнату и такую же крохотную проходную кухню, вокруг был пыльный дачный поселок с жалкими деревьями и прозрачным леском, и единственным озером со стоячей болотной водой, где нельзя было утонуть по причине отсутствия глубины. Но несмотря на это в нем ежедневно сидело до ста человек народа, как на лучшем черноморском пляже. Я взвыл и потребовал, чтобы меня вернули в Москву. На много лет слово “дача” стало ассоциироваться для меня с этим убогим ужасом.

Поэтому на следующий год я был посажен в поезд и отправлен во все те же Саки... На этот раз в лагерь “Дзержинец”.

..Я заметил ее еще в поезде, белокурую красивую девушку со стрижкой “гарсон”, в короткой юбке, на которые я тогда уже обращал пристальное внимание. Купе попалось хорошее – всю ночь не спали, травили анекдоты и, как взрослые, рассказывали истории из жизни. В купе было четыре девушки и два парня: я и какой-то малыш, не бравшийся в расчет.

Местность была мне уже знакома. Я позиционировал себя как сторожил, объяснял новым подругам, что почем и куда идти. Девушки смотрели на меня с интересом. Я, уверенный и умный, весьма нравился себе, распускал слегка оперившийся хвостик.

 

Лагерь был совершенно новый, мы были в нем всего первой или второй сменой. Многое еще не работало, в кранах даже не было воды, отчего дети с удовольствием вспоминали куплеты про тех, кто ее оттуда выпил, все было в процессе доделки, но быть первооткрывателями в новом лагере – дело не хилое. К тому же пижонский этот лагерь стоял и правда на самом берегу, и море было видно из окна. Корпуса были аж трехэтажные, то есть один длинный корпус с несколькими входами, со сплошным рядом широких лоджий, так что больше напоминал санаторий. Было очень удобно лазить друг к другу через балкон, особенно к девушкам. На этаже было восемь палат, в каждой палате по семь человек. Скорее не палаты, а комнаты в гостинице. Это и было отрядом.

С девушками мы попали в один отряд, второй по старшинству, хотя я мог и даже должен был попасть в первый. Но когда обозначился выбор – я предпочел быть в том, где были они. Я знал, что это мой последний лагерь, последняя в жизни смена – и чего-то ждал от нее.

Самую красивую из них звали странно, Виллимсон Инна. Потом я узнал, что она литовка, родом из Вильнюса, хотя произношение у нее было совершенно московское. Она казалась тоньше, изящнее остальных девушек лагеря. И в лице была какая-то особая иноземная гордость.

В первый же день, не дав придти в себя, нас собрали в холле второго этажа, на котором жил наш отряд, и стали распределять нагрузки. Одни выбирали себе спортивные должности, другие общественные. Дошла очередь и до меня. Все было разобрано, кроме должности художника.

– Хорошо, – сказал я обречено, лишь бы не взвалили чего-нибудь худшего, – я буду художником.

Как назло первый же конкурс, намеченный в смене, был конкурс на лучшую стенгазету. Именно я и должен был ее сотворить.

Вожатым мне была доверена неограниченная власть: я мог делать все, что я хочу, привлекать столько ребят, сколько мне понадобится, главное, чтобы мы заняли первое место.

Я никогда не занимался ни в каких художественных кружках. Но все же прорисовал все детство. Последние два года я проторчал на роке, заполнял тетради с названиями альбомов и песен, тщательно воспроизводя шрифты или их выдумывая, вдохновляясь аналогичной тетрадью своего старшего брата Вовика (о, он много сделал для погружения меня в эту трясину, куда уходили полки и колонны новоявленных адептов – от пионерско-комсомольской тухлятины, пока только в музыку, о, только пока!).

Все это я применил в стенгазете. Там было много картинок, много шрифтов, толщинки, обводки, всякие декоративные штучки, подсмотренные мною в рок-альбомах. Текста почти не было. Два дня я безотрывно просидел над газетой, не выходя не то что на море или на танцы, где веселился остальной лагерь, но даже в столовую. Еду мне приносили в холл, где я разместился на теннисном столе. Мне действительно многие помогали, особенно мои подружки из купе. И Инна тоже. Тогда я и полюбил ее по-настоящему: за то, как она склоняла свой нежный профиль, жертвуя другими удовольствиями моей газете.

На третий день смены подводились результаты двух конкурсов: лучшая стенгазета и лучший песчаный замок. Большая часть отряда именно там, на берегу моря, проводила время, следя и помогая спецгруппе заниматься ваянием. Я ни разу там не был – не было времени.

Все уже легли. Лишь у меня в холле горел свет. Вообще, с течением времени у меня обнаружилась тяга к педантизму. Уж если я за что-то брался – то доводил это до последнего гвоздя, а потом еще долго по инерции вколачивал и вколачивал, как раскачавшийся тяжелый колокольный язык. Зная это за собой – я избегал вообще что-нибудь делать.

В тот день я был первый раз в странном состоянии, похожем на опьянение. Я никогда еще не падал в обморок и не знал, как это бывает. Газета была закончена глубокой ночью, все давно спали. На ощупь я пробрался к палату и лег. Но спать не мог. Казалось, глаза вылезли из орбит – я никак не мог закрыть их веками. Мысленно вновь и вновь возвращался к газете: все ли сделал, не дадут ли мне завтра по заднице? Хоть вставай и исправляй. Но сил никаких не было. Даже спать. Так и провалялся до утра без сна.

Утром я удостоился похвалы от вожатого. Потом нас всех выгнали на улицу, начался вселагерный смотр стенгазет. Комиссия ходила от корпуса к корпусу. На вечерней линейке наша была объявлена лучшей, меня вызвали на трибуну, вручили грамоту и дали спустить флаг. Это была первая и последняя грамота в моей жизни. Первый и последний успех.

Вечером на танцах после конкурса Инна подошла и пригласила меня танцевать. Потом я пригласил ее. Начало было необычайно счастливое, и я многого ожидал.

На следующий день я еще написал какой-то рапорт, текст которого опять сочиняли совместно, – и вручил его на линейке старшему пионервожатому. Моя общественная жизнь на этом кончилась. Я читал книжки, спорил о музыке, рисовал, что я делал везде и всегда, играл в пинг-понг и футбол. Сходу обыграли третий отряд. Я играл правым крайним нападающим и забил гол (посвятив его про себя Инне).

Однажды на пляже мы поймали по приемнику вожатого “Yellow Submarine”. Подростки прилипли к нему и сквозь треск и писк наслаждались и упивались, словно лимонадом в жару. Все поголовно уже были фанаты – и контакты были напряженными и взаимовыгодными.

А нам показывали “Красные пески”, “Большое приключение Зорро” да “Слуг дьявола на чертовой мельнице”, которых мы бы с радостью променяли бы на вечер танцев, где какой-нибудь “Тич Ин” или “Омега” могли сбацать интернациональный рок-н-ролл. А еще был диск оркестра Поля Мориа, “Парад оркестров” с “Pop Corn’ом”, “Доули Фэмели”, “Экспресс”... Все это я подробно изучил в радиорубке, где иногда дежурил.

Но в этом лагере почему-то было очень много кино, и очень мало танцев.

Это была первая смена, когда я ничего не просил мне слать, ничего не хотел есть – только видеть Инну. Даже в Сочи мне уже не хотелось. Я ходил по лагерю по методу случайных чисел, то есть выбирая самые неожиданные дорожки (впрочем, как и популярные), в надежде встретить ее. Но если это и случалось, я гордо проходил мимо: я считал себя недостойным. Позвать должна была она, как господин слугу. Я бродил по лагерю и не знал, что делать со своей любовью. И открыться мне было стыдно, и не видеть ее – было больно. Даже в футбол я играл специально для того, чтобы она меня заметила.

Мне казалось, что она меня тоже любит, но именно от меня требовались теперь какие-то шаги, а на них я не был способен.

Поэтому единственным местом наших отношений могла быть танцплощадка. Я ненавидел быстрые танцы, я бледнел, при объявлении “белых”, ожидая, что она меня пригласит. И сам стоял столбом, не решаясь подойти к ней, стесняясь показать всем, как она для меня важна.

Однажды, во время какой-то возни в коридоре на нашем этаже она вытащила меня из общей кучи, словно хотела защитить. А потом почему-то дала конфетку. Сунула мне в карман, словно записку, в которой приглашала меня ночью к морю. Но, увы, это была просто конфетка, карамель “Раковые шейки”. Я целовал эти “Ра­ковые шейки”, как целовал бы записку. Я мог бы поцеловать ей руку. Но и этого не сделал. В третьем классе меня отучили проявлять чувства к людям, которые мне нравятся. Я стал посмешищем за свою любовь к соседке по парте, а я-то считал, что поцеловать ее – так естественно.

А потом случилось одно приключение, надолго отравившее мне пребывание в лагере. Однажды всем отрядом мы пошли встречать рассвет. Это был такой не то туристский, не то лагерный обычай, популярный среди старших отрядов, охочих до всех внедисциплинарных вещей. Наш субтильный низенький пионервожатый, похожий на мальчишку, вывел нас на мыс, изрядно далеко от лагеря, с которого открывался вид на еще темное море. Над дальними сопками встало солнце, дети приветствовали его яростным криком. Все немедленно изменилось: местность, словно комната, освещенная лампой, потеряла неопределенность. Хоть мы были здесь впервые, но готовы были принять эту голую холмистую степь как родную. С нас словно сняли цепи. Все бегали по берегу в непонятном восторге, словно приобщились древним таинствам.

Потом, недалеко от берега, в голой полупесчаной степи на полянке под парой диких олив было устроено что-то вроде пикника. Мы собрали ветки и сделали огромный костер, жаря на нем кто сосиски, кто колбасу, а потом в угли еще запихав и картошку. Готовую картошку стали катать и студить, перебрасывать в руках, как в незабвенном фильме “Вождь краснокожих”. Вдруг вожатый повернулся к сидящему рядом пацану и вымазал ему своими черными от сажи ладонями щеки. Тот отпрянул и с испугом посмотрел на него.

– Не бойся, – закричал вожатый, – так принято! Мажьте друг друга! Все можно!

Ну, тут началось! Это напоминало сатурналии, вроде “Дня Нептуна”, когда можно было всячески нарушать иерархию и дисциплину. Дети кидались друг на друга, мальчики на девочек, девочки обложили вожатого, и как он не отбивался – был вымазан с ног до головы. Лучше бы он подчинился сразу.

Несколько раз пытались вымазать и меня. Я всякий раз избегал этой процедуры. Сперва просто из спорта – любопытно было: кто дольше продержится не замаранным. Потом меня просто охватила злость. Не знаю, что на меня нашло: мне вдруг сделалось страшно противно, что меня вымажут. Как когда-то на "Зарнице" я хотел сохранить "погоны" – свою чистую рожу.

На меня кидалось по несколько человек, брали в кольцо, хватали за руки – а я, бешено отбиваясь, вырывался и не давал никому до себя коснуться. В конце концов, я остался единственно чистым среди перемазанных детей и взрослых, похожих на обезьян. Теперь мне тем более страшно важно стало отстоять свою исключительность.

На меня началась облава. Это уже было совсем не смешно. Преследователи, на лицах которых больше не было улыбок, вошли в раж: они во что бы то ни стало хотели меня вымазать. Это напоминало охоту. Как обложенный зверь я метался по кругу вокруг костра, уворачиваясь от грязных рук и сбрасывая с себя цепкие пальцы, не церемонясь ни с парнями, ни с девчонками. Даже для Инны я не сделал исключения, а она, кажется, хотела измазать меня больше других. Она была дика и страшна, какая-то валькирия, разъяренная менада. Она меняла смех на коварство, подкрадывалась с улыбкой – и бросалась с мстительным криком. Уже одежда была и испачкана, и даже порвана, но только не лицо – и это приводило всех в неистовый азарт.

Я сумел вырваться из круга и побежал. Несколько ребят и девчонок бросились меня ловить. Первыми отстали девчонки. Потом и ребята. Как я говорил, я очень хорошо бегал. Остался лишь один парень, упорный как и я. Наконец издали донесся крик вожатого:

– Оставь его! Пусть бежит. Обойдемся без него...

Парень остановился и устало побрел обратно. Я тоже остановился и оглянулся. Вокруг меня были барханы песка, недалеко синело море. Я был совершенно один.

Отряд собрался и, не обращая на меня внимания, пошел в сторону лагеря. Даже вожатый, который за меня вроде бы отвечал, ни разу не посмотрел в мою сторону.

Я стал изгоем, вдруг в одночасье растеряв все свои былые очки, и оставался им несколько дней, пока обида на меня не затихла. Впрочем, перед корпусом озорные мои девчонки с Инной во главе неожиданно кинулись на меня, схватили за руки и вымазали простой землей, которая подвернулась под руку. Я уже не сопротивлялся, поняв, что лучше быть со всеми грязным, чем чистым, но в одиночку.

Но, в общем, после этого случая, любовь ко мне в отряде как-то остыла. Мне удалось слегка оживить ее на празднике “Нептуна”, для которого я оформил шутливую жалобу на физруков. Невозмутимые и ни в чем не повинные физруки стали козлом отпущения. Не нашлось бы их – сгодились бы какие-нибудь колорадские жуки. Потом был “Огонек” нашего отряда. Я не мастер рассказывать или что-то представлять – и здесь никак себя не проявил.

Скоро мне стало казаться, что Инна ко мне охладела. Она больше времени проводила с подругами, при встрече не обращала на меня внимания. А я ни о чем не мог думать, кроме нее.

На ближайших танцах я вновь пригласил ее. Она согласилась, но как-то равнодушно. После танца ко мне подошел парень из первого отряда:

– Если это еще повторится, получишь п...ы! – заявил он.

– Ужасно испугался, – сказал я.

– Можем после танцев поговорить, – предложил он.

Я кивнул и сразу стал договариваться со свои лучшим другом – быть секундантом, если после танцев будет драка из-за девушки. Мне казалось это типичной дуэлью, от которой нельзя уклониться, но которую надо проводить по правилам, а не так, как это делает урла, трое на одного. По виду он был не великий силач, так что шансы у меня с ним справиться – были. Особенно если учесть, что я уже год занимался самбо. Но после танцев он ко мне не подошел – и мы с приятелем спокойно вернулись в корпус. Может быть, он испугался, а, может, удовлетворился, что я до конца танцев так и простоял один.

Теперь нечего было скрывать, кто моя девушка, раз я ради нее подвергаюсь риску получить в глаз. Увы, я знал меньше других, и мой сосед по койке вдруг той же ночью стал раскрывать мне глаза: как тот, из первого отряда, уже давно не отходит от Инны, и что он якобы даже видел, как они целовались. Поэтому я вмешиваюсь, куда не надо – а у них-то якобы все на мази. Она уже была девушкой этого типа.

У меня все оборвалось внутри. Как это могло произойти, когда она успела?! В ту же ночь я проклял ее и теперь смотрел на нее исключительно с презрением. На несколько дней мне стало легче.

Приближался конец смены. В один из последних вечеров Инна опять пригласила меня танцевать, вдруг как бы опровергнув все мои подозрения. И правда, раз он меня ревновал, значит было за что! Значит между мной и Инной все же существует какая-то связь, и мне уже нет смысла что-то от нее скрывать. Я рассчитывал на последний день, когда старшим отрядам были обещаны какие-то немыслимые танцы и развлечения на всю ночь, и мы наконец скажем все друг другу, я преодолею гордость и робость и поцелую ее... Обменяемся адресами в конце концов, чтобы, даже если сейчас ничего не выйдет – оставить шанс на будущее…

Но утром за мной на машине заехал мой крымский дядя с моей мамой: она решила сделать мне праздник – и из лагеря раньше забрать, и в Сочи любимое повезти, да еще как! – через горы в Алушту, потом по красивому приморскому шоссе в Ялту. Там нас ждет четырехпалубный океанский пароход “Леонид Собинов”, недавно вернувшийся из Австралии, на котором мы поплывем в Сочи в отдельной каюте.

Она это специально придумала и была счастлива, ожидая, как я обрадуюсь.

Ни путешествие через горы, которое не оставило во мне никакого следа, ни знаменитая Ялта, ни роскошный корабль, где высококвалифицированные лабухи хорошо бацали в ночном ресторане рок-н-ролл, ни день на верхней палубе посреди любимого моря – не могли примирить меня с разлукой с этой девушкой. Я бы променял все мое любимое Сочи за один день в лагере с нею. Это был самый скучный мой отдых на море, самое ненужное счастье, каждый день мучившее меня воспоминаниями и несбыточными надеждами. Еще пару лет я грезил о ней, рисовал ее портреты. Да что темнить – я помню ее до сих пор.

Я знаю, что никогда не увижу ее. И знал это всегда – но надеялся, слишком утилитарно используя полученную мудрость. Хотя DSS не прошло даром.

Чем оно поразило меня и почему запомнилось? Наверное потому, что это хоть и опережало мой опыт, но не говорило о чем-то совсем непонятном, о чем-то из будущего и, в общем, не желательном. Оно свалилось в подходящие руки. В нем было признание того, что все плохо, а в этом меня не надо было убеждать. Мое московское бытие было в разительном контрасте с в общем-то немучительной оградой лагеря, о чем я и рассказал. Здесь слышался тайный пароль для одиноких и покинутых. И все же нас призывали не отчаиваться. Значит, страдают и мучаются многие люди, значит, страдать и мучиться – не позорно. Люди знают про это, даже такие, как мой безмятежный и сильный вожатый.

Так лагерь обогатил меня любовью и мудростью.

И вот теперь я нажму на кнопку "сохранить".

 

 

1999

Tags: Беллетристика, картинки
Subscribe

  • Мотивация

    В глубине человека живет отчаяние, которому он не дает выйти наружу. Оно связано с ощущением нелепости жизни, недовольством собой и невеселыми…

  • картинка

    Две женщины. 60х47,5, оргалит/акрил

  • Записки гламурного отшельника

    Покойный Нильс назвал меня когда-то «гламурным отшельником». Обидеть хотел, очевидно. Сам я обозначил себя, как трудолюбивого…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments