Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ОСТРОВ НИКОГДА - 3

– Что вы покупали? – переспросила жена.
– Марихуану.
– Зачем?
– Ну, так в нашем кругу было принято… Можно дальше?
– Извините…
– Итак, покупал траву… У одного парня. Назовем его Женя. Раньше покупать не надо было, сама приходила. Для нас она была бесплатная, как воздух. Люди с югов привозили, друзей угощали. Никто не торговал. Вообще, западло было своим продавать. А других не было. Ну, потом все изменилось. Люди стали деньги зарабатывать, кто как мог. Кое-кого сажали, он выходил и занимался тем же…
Девушки засмеялись. Видно, показалось знакомым.
– Ну, этот Женя… Он вообще картинки писал – и стихи, неплохие. Но самая главная беда – трава. Как-то застал у него одну барышню, из олдовых волосатых, то бишь хиппей. Назовем ее Ингой. Мы и раньше были знакомы, но так, случаем.
– В общем, я как-то сильно подсел на нее: то и дело в гости ездил, траву с ней курили, музон слушали. Она номенклатурная дочка, своя квартира почти в центре, всегда куча народа.
– Судьба у нее была та еще: затусовала в институте, подсела на опиаты, потом явилась к родителям на последнем месяце беременности. А как родила, они решили, что она ненормальная, стали показывать врачам. Потом нашли в шкафу три кустика конопли, которые она выращивала для себя – и сдали ментам. А оттуда она попала в дурку, то есть в психушку. Родительских прав ее лишили – родители настояли, ребенка увезли – и так больной мол весь. Несколько лет она провела то в дурках, то по флэтам, торчала со страшной силой, с черной, то есть опиатов, на винт перешла – это психостимулятор такой, охринительно сильный и опасный. После черной второе место по летальным исходам. Потом вернулась домой. Родители от ужаса выделили ей квартирку. С ребенком виделась редко. И при этом у них отличные отношения и какая-то особая любовь. Я видел ее сына, тогда ему было уже лет десять. Совершенно нормальный здоровый ребенок. И родителей ее тоже видел: у них уже пенсия была, дача роскошная под Москвой. Просто маньяки, уверенные в своей правоте. В средние века они ее добровольно бы объявили ведьмой, стояли бы у костра и истово подкладывали хворост.
– Мне кажется, вы немного жестоки, – сказала Юля.
– Не исключено. Я вообще жестокий человек. Хотя это, может, и не видно…
Он выдержал паузу.
– Ну, вот: одна, в своей квартире, куча пластинок, система высшего класса. Друзей уйма, больше из богемы, хотя это громко сказано, охломоны всякие, тоже любили траву покурить. Мэнов у нее было море, она к этому просто относилась, а семью создавать не хотела, хотела свободной быть. Но таких, как мы, уже тогда осталось мало. А тут перестройка, кооперативы, демократическое движение, все чем-то торгуют или на митинги ходят. Можно было и поинтереснее жить, чем ностальгировать по шестидесятым или семидесятым. А мы вспоминали, держали знамя, так сказать. Не хотели быть никем другим. В общем, бросились друг к другу, как Робинзон к Крузо…
– То есть, не знаю, это я так думал. Она любила молодых мальчиков, которые, когда они засыпались на кайфах, брали вину на себя. Двое из них уже отправились в зону, и о ней в Системе ходила дурная слава. Вы знаете, что такое Система?
Мы отрицательно покачали головой.
– Ну, не важно, в общем, это неформальный союз советский хиппей. Я ничего тогда этого про нее не знал. Я был для нее тоже вроде юного мальчика, хотя разница у нас была года четыре. Я тоже был ею совершенно очарован: умом, едким юмором, тем, что она всех знает и отлично про них рассказывает…
– Она уже ни на чем таком не сидела и, в общем, только травой торговала, хотя и предлагали ей потяжелей, но она даже смотреть на это боялась, слишком много у нее с этим связано было. На траву не жадная была: отсыпала друзьям из запасов, если много было. А однажды спросила: нет ли у меня людей, кому нужен продукт? У нее вдруг случилась большая партия хорошей травы – и она хотела зашибить чуть-чуть бабла. Я сказал "поищу", хотя роль пушера меня тогда не прельщала.
– А нам жить тоже на что-то нужно было. Я-то почти на помойке мог жить, мне, в общем, было по фигу, никого у меня не было, и никому я не был ничего должен. И она, в общем, тоже. Но если деньги сами в руки идут… Ну, и – как-то это в один день сделалось: новая профессия у меня появилась. То есть, новый приработок. В основном, все у нее дома происходило, но иногда просили куда-то привезти. Или у кого-то забрать. Меня это ломало, торговать кайфом мне было западло, невозвышенно, да и стремно, но как жить с ней стал… а тут герла твоя просит: смотайся, мол, чего тебе, все равно дома сидишь. Может, боишься? Я вот – не боюсь. В общем, один раз съездил вместо нее, второй. Ничего опасного, люди-то все свои. И деньги были, конечно, копеечные, ничего особенного, просто, чтобы не крутиться, работу искать, а жить спокойно, книжки читать, видак с друзьями смотреть, на всю срань, что в стране твориться, поплевывать. А в магазинах, помните, шаром покати, цены растут как сумасшедшие, сахар по талонам, на носки очередь…
Я кивнул. Еще бы не помнить! В Америке это называлось Великой Депрессией, а мы так втихую пересидели…
– Я траву за наркотик не считал, не понимал, почему она под запретом? В нашей среде бытовало мнение, что это международная алкогольная мафия придумала. Чтоб конкурентов отшить. Трава и полезнее, и кайф от нее чище – без насилия. А вот ведь… А еще слышал, что тоже мафия, но другая: образовалась еще во времена сухого закона в Америке, когда делала огромные деньги на контрабанде. Сухой закон отменили – и сверхприбыли кончились. Ну, и решили делать их на наркотиках. То есть надо было, чтобы что-то запретили – и оно сразу вырастет в цене. Ну, это закон рынка. Я еще в школе в Москве на комок ходил, где западные пластинки покупал. Они по полтиннику и больше стоили, а на Западе – полтора доллара. Чем реже товар, тем дороже. Запретят зубную пасту, тот, кто ее прикопал – станет миллионером…
– А для нас курить траву – это почти ритуал был, бунт против богомерзкого совка. Ну, и нужны были какие-то оттяги, чтобы с тоски не повеситься. Другие водку жрали, а мы, значит, курили. Время-то было – не приведи Господи... (В этом месте он, наконец, мягко предложил щебетавшим о чем-то своем девушкам заткнуться. Того времени они не помнили, и оно их мало интересовало.)
– К тому же полуподпольная жизнь была нам как родная: мы так жили уже лет десять, если не больше. Криминалом же при совке считалось все: не та литература, не та длина волос, не та одежда, не та музыка, не говоря уже о всяких мыслях. Мы привыкли быть вне закона, хотя некоторые считали, что попасть в менты за диссидентские книжки или за несанкционированный митинг – почетно, а за траву – нет. Мол, они и так все время нас гребут и шмонают, так не надо давать им повода: ничего с собой не носить, ни с чем таким не вязаться, а заниматься чистой ненасильственной революцией. Но и эти, кто так говорил, курили, потому что – куда же деваться? Так что кто-то все равно доставал, привозил, рисковал, а еще при нашем внешнем виде…
– Ну, в общем, стал я возить. И брать у того же Жени, у которого хороший канал был. Мы близкими друзьями на этом деле стали. Посидим, покурим, мыслями глубокими делимся…
Жена вопросительно посмотрела на меня, я еле заметно пожал плечами.
– Девяносто первый приняли на ура, сами баррикады строили. Нам Парижский май виделся, день неповиновения. За все совку проклятому отомстим. Многие потом этот год проклинали, но не мы. Мы-то ничего не потеряли, у нас и не было ничего. В полной, пардон, жопе жили, ниже нас лишь бомжи. А мы самые свободные были. Я, честно сказать, иногда бутылки собирал. На Арбате безделушками торговал, картинки писал на продажу, ремонты даже делал. А она преподавала английский на дому – детям знакомых. Это когда денег не было.
– Потом я уже и втянулся, стал настоящей своей работой считать. Не пыльной, но по-своему ответственной. Знал, что посадить могут, но тогда такое время было, сами помните, полно криминала, почти все – криминал. Рэкет, чеченцы с автоматами, разборки, пирамиды и всякая срань. Спасайся кто как может. Кто уцелел – молодец! Отчаянное было время и веселое по-своему. Безответственное. Казалось, можно наконец-то все, полная свобода. Ну, и укатать в бетон могут, если уж очень зарвался. Женю, кстати, в конце концов, убили, тридцать три ножевые раны. Но это уже потом было. Слишком он отчаянно торговал, от травы на кокс перешел. А тогда как раз в клиенты "новые русские" стали попадать, мелкие торговцы, кавказцы даже, стремные люди. Бывало, с приятелем такой бандюган приедет, мать честная! Какого хрена привез – орал потом! Он же на нас или ментов или своих друзей наведет! Нет, оправдывается, он клевый чувак, хоть и бандит и на зоне полжизни провел, во все врубается, уважает волосатых, Black Sabbath в школе слушал…
– Связи, в общем, страшно расширились. Иногда дома сразу компания художников, старых хиппей, спорят об искусстве, а на кухне какая-нибудь проститутка, сбежавшая от своего сутенера, по телефону с ним ругается. Ну, следом он сам приезжает, крик, мордобой, все разнимают, вместе водку пьют, траву курят, расходятся миром.
– Интересно, кстати: никакой этой достоевской униженности в них не было. Мол, я продукт отчаяния и обстоятельств, жалейте меня. Наоборот даже: мы живем ни на кого не похоже, мы свободные, делаем, что хотим…
Я посмотрел на девушек. Они сидели совершенно спокойно, даже скучающе. Похоже, они вообще не поняли, о чем это он, и никак эмоционально не отреагировали.
– Интересные люди действительно попадались – из этой криминальной среды, – продолжал Олег. – Но внутри все же гнилые, хотя на словах – воровская честь, песни про маму, кинуть друга или не помочь – западло. На деле – рано или поздно – обязательно кидали, потому что никаких принципов на самом деле у них нет, зато эмоции и желания – охринительные! Ну, и жадные тоже…
– Прикол кстати! Дверь не запиралась, никакой конспирации вообще не было! Да какая на хрен конспирация, когда ходит пол-Москвы, все приводят друзей, которых в первый и последний раз видишь, новые режиссеры, музыканты. В одной комнате люди пьют, в другой курят, смотрят видак, слушают свежий музон, спорят, ржут – и так каждый день. Почти каждый что-то происходило. Даже иногда знаменитости бывали. Страшно интересная была жизнь. Менты нас не трогали, видно, не до того им было. Сами кого-то крышевали или настоящих бандитов ловили. Давали нам пожить чуть-чуть…
– А количества тогда крутились солидные, клиентов была прорва. Женя товар килограммами привозил, хранили почти на виду. О деньгах не думали: сыр, вино, кофе по утрам, домой приезжаем на такси. Впрочем, и перебои были, когда нет товара – и все. Ни у кого! Вся Москва звонит, спрашивает, сами звоним, ищем – глухота! И денег тоже нет, потому что ничего не запасали. И продавали почти по себестоимости, как сами брали. Все в основном вместе выкуривали. А курили каждый день. В общем, выгода была лишь в том, что всегда или почти – трава была, и как-то концы с концами сводили. Если честно, думали – сейчас трудное время пересидим, потом настоящим делом займемся. Даже искали что-то. Но когда есть трава и, вроде, все хорошо – чего еще надо? Трава все же, говоря по правде, страшно расслабляет, есть такой грех. Полная иллюзия насыщенности и осмысленности жизни. И никакого отходняка, к тому же опять можно забить и покурить. Придут друзья, покурим, музон послушаем, поспорим или постебемся, тусанемся туда-сюда – иногда несколько дней подряд, нон-стопом. Или наоборот, несколько дней – сплошные книжки, что-то там рисуешь или пишешь даже. По настроению. Если бы траву разрешили – слишком много стало бы счастливых, а это вредно для государства. Они же работать не будут, им и так все клево.
– Точно! – воскликнула одна из проституток. – На, дунь! – и протянула ему самодельную папироску.
Он "дунул" и, не выпуская дума, протянул нам.
– Что это? – спросила Юля.
– То самое, – сказал он, тяжело выдохнув.
Мы быстро замотали головами, и он вернул папироску девушкам. Комната наполнилась странным пряным запахом, раздражавшим и как-то веселящим сразу.
– О чем я говорил? – спросил он. – А-а… Тут как раз первый или, не помню, второй ее мэн с зоны вернулся, думал, она его ждет. Она ему письма писала, говорила – из жалости. Ну, возвращается он, а в доме другой чувак, я то есть, куча народа: кто укурен, кто просто пьян, тусует, видак смотрит… Ему места нет. То есть того места, на которое он рассчитывал. Ну, он в амбиции, потом в истерику, потребовал свои вещи, пластинки, стихи какие-то, которые у нее хранились.
– Пока она искала, а на это много времени ушло, все нам кровь портил, ужасный зануда оказался, моралист. В зоне, видите ли, много он понял, другим человеком стал. Ждал тут настоящей любви. Нашел. Воспитывать нас стал… Потом в церковь ушел. Потом, вроде, заторчал и помер. Такая жизнь…
– Мне вот что удивительно! – вдруг сказала Юля. – Этот ваш гимн наркотикам. Я знаю, что многие курят, вот вы, но мне это непонятно. Это же вредно и опасно!
– А водку жрать – не опасно?
– Опасно, конечно.
– Но за нее не сажают, и это никого не волнует.
– Но разве жить без всего этого не лучше? Зачем нужно все это: водка, трава ваша?
– Ха-ха-ха! – истерически засмеялась самая мрачная из проституток.
Мы удивленно переглянулись.
– Знаете, в одном романе у Хаксли, писатель такой, один доктор говорит, что прежде многие произведения были написаны потому, что их авторы были чем-то тяжело больны. А вот он теперь мог бы их легко вылечить – и, следовательно, никаких этих произведений не было бы. А я бы все же предпочел остаться с произведениями. Так называемый здоровый дух, как и так называемое здоровое тело – не способны делать искусство (это он заговорил уже в совсем необычной манере). Человек в кризисе, с серьезной телесной или душевной проблемой постигает кое-что важное. Излечить его от болезни – значит, сделать его слепым и глухим.
– Не знаю. Вряд ли все искусство таково, – не сдавалась Юля. – И мы же не о болезнях говорим, а о наркотиках.
– Наркотики – это каналы к скрытым сутям, образам. Но как бы упорядоченные, а не вызванные случайными болезнями.
– Это все искусственно, я не согласна. Не верю я в такое искусство, которое от наркотиков.
– Не будем спорить. Я не хочу вас ни в чем убеждать.
Он примирительно улыбнулся, налил всем вина, сменил музыку и сделал внушение проституткам, одна из которых пришла в какое-то странное состояние и зло смотрела на Юлю, что-то бурча под нос.
– На чем я, бишь, остановился? А, наркотики! Наверное, и по сей день можно было бы так жить – да бес попутал: наконец мы в бизнес ввязались, квартиры продавать стали. То есть всего одну и продали, если это можно так назвать. Тогда этим многие занимались. И развели нас как лохов. Такая подстава классная! Друзья нас утешали: это первый раз всегда так бывает, потом умнее будете. Как-то я это "потом" плохо себе рисовал. Деньги-то мы у знакомых бандюков из банка заняли. Мишей главного из них звали. Ну, и чего делать? Вот тогда я первый раз сам на Алтай поехал. Все равно уже было: менты ли схватят или друзья-бандиты на счетчик поставят. Точку я вроде знал, и меня там кое-кто знал. Хорошо, как раз сезон был, трава – выше крыши, в буквальном смысле. Не по качеству, по росту. Ну, и по качеству тоже. Я мешок отличных бошек привез – и теперь уже без дураков по рыночной цене стал толкать…
– Ну, а квартиру мы сдали, у друзей жили, так и безопаснее. А тут эти наши бандюки с Мишей во главе откуда-то подваливают, прознали как-то, посидели с нами, покурили, мирно пока, они и говорят: хрен с ним с долгом, если такой товар будешь регулярно возить. И нам все отдавать. Они не торговали, они сами курили. Они еще хороший героин любили. Вот тогда я настоящим наркодилером стал. С приятелем, назовем его Шурой, и еще парой ребят настоящий синдикат образовали. Ненадежного Женю на хрен послали. Всяким пионерам теперь я сам давал на реализацию. Конспирация на высшем уровне. Тогда как раз, наконец, брать за наркоту стали – пачками. За пустяки помногу лет давали. Большинство, конечно, откупалось. Многие менты в этот отдел по борьбе с наркотиками и шли за этим: полгода попасут какого-нибудь барыгу, возьмут с поличным, продукт там, меченые деньги, свидетели… И предлагают откупиться за астрономическую сумму. Настоящие дилеры откупались. А менты сразу из ментов уходят, свое дело открывают. Встречаешь его через полгодика, а он уже бизнесмен, твою мать! Никакой больше грязной работы…
 – А у нас бизнес серьезный, хошь-не хошь, бандюки мои нас как бы крышуют – но и долбят постоянно, продукт требуют. В любой час Миша мог вызвать на дом, как шлюху по телефону. Другим я мог отказать, а ему – нет. Сам с ними покурю, обсудим жизнь, ментов, то-се, они вспомнят, как в зоне сидели. Нормальные такие люди. У них даже привычки в конце появились – поприличнее становились, пообтесались на заграничных курортах. Зачем им меня напрягать: они меня даже ценили, считали за интеллигента, богему, кто знает там всяких людей знаменитых, слова разные. Им же тоже скучно друг с другом. Миша этот мог даже денег на халяву дать – на какой-нибудь артистический проект. Только потом мог забыть – и вдруг назад деньги потребовать. Смешные люди. Ухо с ними востро надо было держать. Не верить ни в чем, в долг не брать, тем более просто так. Они же как дети: то любят тебя, ну, прям как брата, то убить хотят: не угодил чем-то. Переход от любви к ненависти за один час мог произойти, особенно, если долбанутся не тем чем-то или денег много в казино проиграют…
– Поставщики мои теперь – не прежние алтайские хиппи, а страшные люди, цыгане, которые и кинуть могли, полную фигню подсунуть, или таджики, которые иногда из Афганистана привозили – лучший гашиш в мире. Мне многие друзья говорили: завязывай, прикроют тебя рано или поздно. Ну, а как завязать: сперва долг надо было отдать, потом я уровень жизни стал поднимать, участок земли под Москвой купил, дом стал строить, а чтобы туда ездить – подержанный жигуль купил…
– Я так уже привык, что почти и не боялся. На свою конспирацию надеялся: дома – никакой торговли, вообще ничего не держал, ну, там, на несколько раскурок, кропалек хороший. Все в надежном тайнике хранил. Никто никогда не должен был видеть, как я передаю продукт. Когда сам покупал – спокойней было. Ну, для себя, мол, на целый год вперед. По сути – никакой разницы, если бы повязали. Хранение в особо крупных. Но все же четыре года, а не семь… Хотя тогда я в кодекс не заглядывал, не хотелось, итак все время на нервах. Героин или кокс чем лучше: можно за небольшое количество охренительные деньги получить. Но и срок тоже большой. А травой в больших количествах торговать приходиться. Гашем – попроще, конечно…
– Инга тогда уже отошла от дел, я один крутился, дома редко бывал, иногда помногу дней отсутствовал. Она с ребенком сидела – у нас тогда мальчик родился, Кирилл. Один мой приятель по комку, когда женился, говорил: если родится мальчик – будет Рик Вейкман, если девочка – Сюзи Кватро. А я вовсе об этом не думал. Боялся детей. Но Инга решила, что это у нее последняя возможность. Она же материнства так и не испытала. Сама не ожидала, что способна на такое. Изменилась, кстати, сразу. Даже в церковь стала ходить…
– А потом книжной фирмой стала заведовать. Это я для прикрытия придумал. Легальный бизнес. Я всегда книжки любил, всегда много читал, особенно раньше, когда было больше времени. И все мечтал, что это со временем станет основным бизнесом. Даже думал открыть издательство… Но пока от фирмы больше убытков было. Дилерская сеть была плохо налажена, в отличие от травяной. Все самому нужно было возить, распихивать. Тиражи не продавались, за аренду подвала надо платить, а там – то потоп, то пожар. То пожарник наедет, то ЖЕК, то СЭС, то соседи. Наркотой куда как легче было заниматься: тут я сам себе господин, ни налогов, ни бухгалтерии, ни СЭСа никакого. И товар всегда в дефиците: сколько ни привезешь – все купят…
– В общем, в нашей квартире ремонт сделал, еще одну под офис снял, где в основном френды сидели и делали вид, что работают, а на самом деле траву курили. Дом достроил – трава денег достаточно давала. Знакомые у меня солидные появились: считали меня серьезным бизнесменом. Стал с Ингой вести что-то вроде светской жизни: клубы, концерты, пару раз заграницу смотались. Для ребенка няню нашли, из хиппей же. Шофера завел, бухгалтера. Машина уже, ясный пень, иномарка. Выглядело это немного смешно, я-то считал, что совсем не изменился. Даю друзьям работу. Курю с ними, зову на день рождения. Будто и не крутой совсем. Клиенты по бизнесу – серьезные издательства, довольно известные писатели домой приходили, думали, я их издавать буду или с продажей тиража помогу. Люди на самом деле корыстные и завистливые, очень мне не понравились…
– Времени не было ни секунды, как у министра, в смысле – о жизни некогда подумать, что меня раньше очень парило. С другой стороны, если задумываешься – это знак, что у тебя что-то не то. Как со здоровьем: начинаешь о нем думать, когда заболел. Ну, это такое успокоение. Да еще самомнение у меня появилось, считал себя умнее всех, тем более ментов. Думал, что я все идеально устроил. И вообще, такой хороший, что Господь Бог обижать меня не станет. Дела веду честно, никого не кидаю, процент беру минимальный, жене не изменяю, друзьям помогаю, даже культуру так или иначе поддерживаю, деньги разным художникам на проекты даю, сам фотографирую, технику отличную купил, завел себе даже мастерскую для этого…
– Тогда первая лажа и произошла: в жуткую историю влип…
Он вытряхнул и вновь забил трубку. Испытывая наше терпение, долго пил вино.
– Домик у меня тогда уже был, загородом. Там я продукт держал. Ну, не только там, туда уж слишком далеко ездить было. И герлу туда поселил, Галку, наркоманку одну, опиушницу. Она и траву курила и мне помогала подторговывать, курьером у меня была. Ну, и за домом следила. В Москве ей все равно негде жить было. Хорошо там устроилась, кошек завела, мэн там к ней один ездил, возлюбленный. Тоже древний торчок… Вдруг однажды зимой она позвонила мне ночью со станции, где-то около двух, и сказала, что в дом пришли какие-то люди и требуют продукт или денег. Кто-то их навел. Галке показалось – настоящие бандиты. Они грозили, что вынесут все, что есть, а потом изнасилуют ее, а дом сожгут. Мне предлагалось быстро решить проблему.
– Я смалодушничал, позвонил Мише. Считать ли – что мне повезло, что я его застал? Вряд ли… В общем, он позвонил своим чувакам, те заехали за мной втроем на страшном черном BMW, пьяные, веселые, словно на развлечение собрались, я уж не рад был, – и мы понеслись на дачу. На ментов ноль внимания, скорость на скольком шоссе такая, что мне аж плохо, хоть я и сам люблю погонять. А этим, рядом, по фигу: стебутся, матерятся, как дети, футбол какой-то что ли обсуждают. Уверенные такие, знают, что все отлично будет. Ко мне за то, что ночью их вытащил, никакой претензии. Ну, надо так надо, будто мы приятели какие…
– И все равно мы чуть-чуть опоздали. Они уже изнасиловали ее. Избили до кучи. Все лицо в крови. Если бы не это… Ну, там побили что-то в доме, перевернули все, картинки мои, фотографии на полу валяются, стекло вдребезги. Но это пустяки… Всех кошек зачем-то повесели… Сперва мишины мордовороты хотели их просто побить… Но эти отморозки достали ножи и стали кидать понты. Трое их тоже было. Один не то грузин, не то чеченец, другой на таджика был похож, в общем, что-то южное. И даже когда мишины приятели достали стволы – те не поверили. И напрасно…
– Я пытался их спасти. Уговаривал и тех и других не лезть на стену, найти компромисс. Хотя какой тут компромисс – после того, что они сделали с Галкой? Я готов даже был выкупить их жизни. Предложил покурить всем траву и подумать, что в этой ситуации можно сделать: кто возьмет на себя вину и будет крайним? У них же там понятия всякие. Но эти… – перли на рожон, боялись, может, что их опустят или еще что-нибудь…
Он замолчал. Мрачная проститутка стала размахивать кухонным ножом, обещая кого-то убить.
– Успокойся и положи нож! Если ты не успокоишься, я тебя выгоню!
Вторая отобрала у нее нож и схватила за руки.
– Тихо, подруга! Вот ведь тебя плющит! Будешь еще, нет?
Та кивнула, и ее напарница стала делать новый "джоинт", так, кажется, это зовется.
– Знаете, что было дальше? – спросил Олег.

Tags: Беллетристика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • ***

    Критик всегда одинок, Летом, зимой, в промежутке. Ищет повсюду исток Ужаса: в курице, в утке... Критик всегда виноват: Если девчонку…

  • Другой механизм

    Чтобы объяснить странное поведение человека в некоторых исторических ситуациях, например, культурных немцев в Третьем Рейхе, когда упомянутый…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments