Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ОСТРОВ НИКОГДА -5 (последняя)

– Судили меня осенью, в суде, название которого стало потом нарицательным. Судов я раньше не видел. Этот, гляжу, давно не ремонтировался, хотя внутри и был какой-то косметический ремонт. Убогость, бестолковость, толпа народа, как на вокзале. Просто Кафка! Никакого ощущения, что здесь решается моя жизнь. Глупость какая-то! Собственно, я мог сейчас встать и уйти – вот смеху-то было бы!
– Оделся я как мог солидно, чтобы видно было, кто я на самом деле. Пришла куча друзей, Инга само собой, Костя-адвокат, девушка в сером костюме, которая должна меня защищать. Я ее увидел в первый раз. Она меня, естественно, тоже. Миша-бандит пожаловал с моральной поддержкой. Заставили нас ждать почти час. Я совсем истомился, уж хотел, чтобы побыстрее меня судили – и все кончилось. Полгода под следствием ходил, даже лысеть начал.
– Зал маленький, типичный совковый, словно для каких-нибудь собраний на заводе, видел я такие. Только клетка у стены и на стене доска с вырезанной надписью: "Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего потребны люди твердые, добрые и веселые. Петр I", – так, кажется. Я все на нее смотрел и учил зачем-то. Приколола она меня очень. Что посадят меня – не верил. Судья – в зловещей черной мантии, лет пятидесяти, но по виду – не строгий. В клетку меня не сажали: сидел в одном ряду с друзьями. Отдельно за столом, около судейского стола – прокурор, рядом секретарша. У другой стены – моя адвокатша. По-домашнему так, без помпеза. Прокурор настаивал на 228 статье, пункт 4 – торговля и хранение в особо крупных, семь лет заключения в колонии строгого режима. Моя девушка-защитница говорила недолго, да судья ее и не слушал: все шутил с прокуроршей, как миргородский судья у Гоголя. Честно сказать, защитить такой речью нельзя было даже кошку, съевшую мышку: согласно словам такого-то, согласно словам сякого-то... Обратила внимание на наличие малолетнего сына, неработающей жены, родителей-пенси­онеров… Никаких интересных доводов, никакой игры ума. А я-то вспоминал процесс в "Карамазовых", думал, и здесь будет что-то подобное. Нет, рутина и скука, как всегда. Суд, я понял, совсем у нас не изменился. Ни та, ни другая сторона не вызывали свидетелей, и не очень старались кому-то чего-то доказать. Ясно было, что, как решит судья, так и будет. И весь процесс – чистая формальность. Вся надежда была на деньги, которые Костя передал, по его словам, судье. Ну, и на просьбу, подписанную Жириком…
– Дали и мне слово. Я, словно Деточкин, попросил суд не сажать меня, мол, не думал, что этим может кончиться, раскаиваюсь, больше не буду. Ну, точно, как в саду перед воспитателем. Судья быстро заткнул мне рот и попросил всех выйти на полчаса, покурить до вынесения приговора, "только не марихуану", – сказал он, чем доказал, что веселье-то у него есть. Мы с друзьями посмеялись и на улице сразу прибили. Полчаса растянулось на два с половиной. Все слонялись по коридору, маялись. Никто не мог понять: почему так долго? Костя успокаивал: если не вызвали ментов – то и не посадят.
– Ну, позвали нас обратно, судья в пять минут зачитал приговор: виноват по всем пунктам, кроме 4-го: торговля, который остался якобы не доказанным. Плюс положительные характеристики с места прежней работы (где-то их надыбали), из союза художников, где я формально состоял, бумага от "известного депутата" Жириновского, чьим помощником я якобы являюсь. Плюс – первая судимость, бизнес свой… Поэтому не от семи до одиннадцати, а лишь четыре, да и то условно, и пять лет испытательного срока…
– Не суд это был, а фарс, где за пять минут решают человеческую судьбу. Даже выговор директора в школе за разбитое стекло бывает солидней. Ну, конечно, потом мы в ближайшем кафе выпили, посмеялись. Мол, на другой результат и не рассчитывали. Так или иначе мы управляем ситуацией, знаем законы этой Матрицы. Вечером еще на концерт Планта успел сходить – так уверен был, что останусь на свободе, даже билет заранее купил. Больше всего и переживал, что вот посадят – и не увижу живого Планта. Обошлось: увидел. Друзья потом не по травяному бизнесу страшно разносили меня, говорили всякие банальности, которые я и сам знал. Я уже и сам решил завязать, хотя мой Миша-бандюган, который даже на суд явился с поддержкой, заставил меня поехать в Малахавку за травой. Ведь все нормально кончилось. И как ему было объяснить, что я почувствовал, что уже искусил бытие до предела, и мне было сделано, может быть, последнее предупреждение…
– И тут вдруг выясняется, что прокурорша в виде прокурорского надзора подала апелляцию на решение судьи. Опять начались мои мытарства. Костя божился, что не понимает, почему она так поступила! Видно, так было задумано: сперва развести на восемь, потом еще на восемь. Если вообще кто-то кому-то платил. А я уже в долгах, как в шелках. К тому же по тону Кости и по тому, как он неохотно со мной общался, я понял: шансы мои плохи. Судья назначена – баба очень строгая, любит исполнять директивы начальства, а начальство требует ужесточить наказания за торговлю наркотиками. О том, чтобы вернуть мне деньги – ни слова. Так, туманные обещания сделать все возможное. Но я уже понял, что сидеть мне как миленькому. Оставалось одно – скипать отсюда на хрен! Один мой приятель в сходной ситуации сделал ноги – и теперь жил в Париже, причем еще на положении политэмигранта, пособие получал, комнатку ему дали. Я попросил его сделать вызов от какого-нибудь аборигена. Он нашел кого-то, потом оказалось негра-пушера из местных криминалов…
– В общем, выехал я без сучка. Только работы я там не нашел, да и с жильем были проблемы. Мой приятель тоже жил черте как, почти как нелегал, хотя и с видом на жительство, нище и стремно – в таком районе, не дай Бог! Я жил у него в мансарде, спал на полу. Окна на стройку. Жуткий бомжатник. Санузел на лестнице. Но мне еще повезло: некоторые начинали жить на Западе под мостом. Некоторые там и кончали. Но главное, я собирался вывезти и Ингу с сыном. Сделал ей приглашение. Она образованная и умная, я тоже не дурак – мне казалось, мы сможем здесь нормально устроиться. А она все тянет и тянет. Я ничего не могу понять, с ума схожу. Думал, она условий боится, и что работы нет. Она ж к таким вещам не привыкла. Ну, я даже работу нашел. Так, конечно, работа: ухаживал за одной старушкой из пригорода. Дом здоровый, сад, как у новых русских. Она почему-то русских любила, русскую культуру. А к ней в няньки одни негры шли. Она их терпеть не могла, страшная расистка была. Ну, да, их в Париже чего-то действительно страшно много развелось… Хорошая была старушка, только пила сильно. И дети у нее клеевые были, из провинции к ней приезжали. Тоже в молодости хипповали. Комнатку мне она наверху выделила – и жить бы мне не тужить, а тоска такая заела… К тому смирение было для меня страшное: кормить ее, ее кошек, готовить, стирать, сидеть с ней, гулять. Только перспектива тюрьмы мне помогала. А она все понять не могла: неужели в России так плохо, что такие люди, как я, который и Толстого и Чехова читал, сбегают сюда и соглашаются на такую работу?
– И вдруг моему другу приходит письмо от одного московского приятеля, где он прозрачно намекает, что Инга завела себе како-то. Я чуть с собой не покончил: после всего – еще и это! Психовал страшно.
"Почему?! – спрашиваю ее по телефону. – Что я тебе сделал?"
"Вот именно, что? – отвечает она. – Я тебя сутками не видела, Кирилл каждый день: а когда папа придет? И что в результате? Ты в бегах, заочно тебе дали семь лет с конфискацией, ко мне приставы ходят, имущество описывают. А тебя-то тут нет! И денег, между прочим, тоже. Одни долги. Ты нам бы хоть что-нибудь оставил, ты думал об этом, перед тем, как уехать?!"
"Ты же знаешь, как все вышло…"
Тут она вспомнила, что давно, оказывается, просила меня бросить этот бизнес. И следом попросила развода. Вот так. Самое плохое, оказывается, она уже давно мне изменяла, еще до ментов всяких, а я и не знал…
– А тут и проблемы с местной полицией начались: виза кончилась. Старушка мне готова была ее продлить, но не бескорыстно. Оказывается, она не только русскую культуру любила, но и молодых людей в своей постели. Пал, я, может, низко и еще куда-нибудь был готов упасть, но не так. В общем, закатилась моя звезда – и совсем я уже решил было возвращаться. Но тут как раз эта работа подвернулась: знакомый родителей устроил.
Он замолчал – и стал смотреть в пространство, словно актер, ожидающий реакции на свое выступление.
Реакции не последовало. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Всю жизнь я был хорошим и законопослушным и не мог понять мотивов людей, живущих иначе. Да, в общем, и знать их не хотел. Они меня пугали. Ждал неадекватной реакции у неуравновешенной Юли.
– Когда я развелся с женой и сбежал – и меня занесло на этот остров, – вдруг начал он опять, – я, бывало, плакал по ночам. Слушал музыку и плакал. Хорошо, что нельзя было звонить, писать – да и уехать тоже. Для всех тут был рай, а для меня ад. Место, откуда не убежать, где все надо начинать заново. Главное, что я сам во многом был виноват.
Он забил трубку и долго ее раскуривал.
– Первые полгода я вообще не выезжал из поселка. Только по делам. Машину я водил хреново, но лихо, и мне все так было по барабану, что диву даюсь, как я тогда не разбился на фиг!
Появился новый "джоинт", и на некоторое время он замолчал. Взял со стола нож и с внезапным интересом стал его рассматривать.
– Нужно место, где люди могли бы переломаться. Любовь – это страшнейший наркотик. По силе равная героину. Или даже не любовь, а привязанность. Когда, кажется, и любви нет, одна боль и раздражение, а порвать нельзя.
Он нетвердо вышел, вернулся, снова сел. Все это время мы хранили молчание.
– Первые два месяца я делал все как робот, жил как робот, дышал как робот. Потом стал находить преимущества в моем положении. Я был свободен, никто от меня ничего не требовал, я жил так, как мне было легче, как я, может быть, всегда хотел.
– Значит, вы довольны? – спросила Юля.
Он пожал плечами.
– Это некий опыт. Вся наша жизнь есть опыт. Для чего – не знаю.
– Значит, все было правильно?
– Не уверен.
– В чем же ваша главная ошибка?
Он поднял палец:
– Вопрос в лоб… Вина?
Отрицательный кивок.
– В чем ошибка… – Он налил себе. – В доверчивости, наверное. Я слишком доверял людям, романтически считал, что мир, при всей своей говенности, устроен правильно, и для нормальных чуваков в нем есть место. Нет… В общем, я обольщался. Воображал то, что мне было приятно… Хотя… Нет… Все же, наверное, я был слишком беспринципным. С какого-то момента. Думал соединить невозможное. Если этот синтез работает, то может появиться новое качество… Но оно не появилось. Хотя, самое смешное, теперь я вижу, что я об этом с самого начала знал. Зачем же я все это делал? А вот поди пойми!
Он надолго замолчал. Было видно, что он совсем без сил – и пора было уходить. Девушки опять что-то не поделили, и одна уволокла другую спать.
– А ты не боишься здесь засветиться? – наконец спроси я. – Тут же полно наших, наверное, и менты есть.
– Ну, в международный розыск меня не объявляли. А потом, самое главное, я живу по фальшивому паспорту.
– Правда?!
– Ну, а что тут такого? Что важного в этой картонной книжице, молиться на нее? Старообрядцы до сих пор паспорта отрицают. Он лишает свободы.
– Может, вы тогда и не Олег вовсе? – спросила Юля тихо.
– Может, но лучше звать меня Олегом. Это меня вполне устраивает.
– Мы, пожалуй, спать пойдем, – вдруг сказала Юля. – Завтра рано вставать.
– Да, конечно! – сказал Олег, поднялся и обессилено вновь упал в кресло. – Спокойной ночи. Простите, я не смогу вас проводить…
 
***
 
На следующий день мы улетали. Испанский таксист, как у них водится, где-то заплутал. Пришедший попрощаться с нами Олег тут же сказал, что отвезет нас:
– Мне все равно надо в Санта Крус.
Он был совершенно как всегда, вовсе не тот человек, которого мы видели вчера ночью. О, он был мастер перевоплощения, этот такой обыкновенный на вид Олег! "Олег". Лицедей, актер. А что ему оставалось делать?
Был ветреный день. Солнце с утра натужно пробивалось сквозь облака. Явный признак, что после обеда будет дождь. В ожидании рейса мы вышли с ним из здания аэропорта покурить на улицу.
– Ну и что – останешься тут? – спросил я. – Навсегда?
Он помолчал.
– А что мне там делать? Одни друзья сторчались, другие стали совершенно нормальными людьми. Ради чего?
Я пожал плечами.
– Работа, конечно, не пыльная, но работать с людь­ми, да еще с нашими... Могу лишь посочувствовать, – сказал я.
– Я бы, может, и ушел, но, знаешь, это глупо звучит, но я решил для себя: никогда не проявлять слабость. – Он усмехнулся. – Наши люди вообще склонны к агрессии, очень легко закипают. Вообразиться им что-нибудь, что их кто-то надуть хочет, все – их заклинивает, ничего уже слушать не могут. Навалят на тебя тонну дерьма и уверены, что хорошо поступили. Потом остынут, раскинут мозгой – идут извиняться. Так уже тысячу раз было.
– Да, бывает. Нервы у людей расстроены. В Москве, между прочим, то же самое.
– Я знаю, в Москве сейчас тухло. А раньше другое было – какая разница? И бизнес, и бедность – все майя. Ты думаешь, меня это останавливает? Иногда такое бывает настроение, так все осточертеет, ну, ты знаешь. А потом подумаешь, ну, зачем-то мы живем, зачем-то мы попали сюда, и нельзя сказать, что нас пытают и нам так плохо, правда? Плохо – это когда – железным канатом по яйцам...
Он натужно засмеялся, помедлил, о чем-то задумался...
– И, да, вот еще... Не рассказывай там обо мне Христа ради... Иногда бывает ужасный соблазн на все плюнуть и вернуться. Пусть сажают! И досада берет – какими мы были дураками! Или вдруг начинаю о чем-то жалеть. К чертовой матери! Надо отрезать это от себя...
Я пожал плечами. Взял сумку. В это время появилась Юля. (Мы успели поговорить с ней утром, и теперь Олег вызывал у нее какую-то собачью жалость.)
– Вы тут долго, или ты остаешься?
– Ну, ладно, прощайте. Мне надо еще в город, бумажки завезти. Может, увидимся. Передавайте привет Москве...
– Может, мы еще сюда приедем, а? – Юля взглянула на меня.
– Не приедете.
– Почему? – спросила Юля.
– Знаю. Знаете, как называется этот остров? На местном на гуанческом? “Нико­гда”.
– Правда? Мрачновато, – поморщилась Юля.
– Ну, значит ты к нам.
Он кивнул головой, усмехнулся.
– Ну, ладно. – Он поднял руку, помахал.
– Едьте осторожнее, – сказала Юля. – Вы все время так гоняете.
Он улыбнулся и отвесил медленный и надменный поклон, и, не оборачиваясь, пошел к машине.
 
Самолет со страшной тряской, как старый надорванный лифт, взмыл в воздух, не хотевший его принимать, и наконец взял курс на Москву. “...А вокруг белым-бело, и снегом замело...”
 
1999-2007

 
Tags: Беллетристика
Subscribe

  • Самсон

    У Советского Союза была «великая идея», которую он мог дать миру, как некую надежду, как мощный эксперимент, страшную и работающую…

  • Игра

    Говорить о политике, не в интернете, а дома, за чаем – как это старомодно! Будто возвращаешься в проклятый совок! Но тогда это было…

  • Земля и граница

    Все войны на постсоветском пространстве связаны с одним: произвольно установленными границами. Советский Союз устанавливал эти границы исходя из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments