Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ОХРАННИК СНЕГА (новая исповедь опиофага) - 3


Иногда мне хочется написать какую-нибудь филиппику, вроде доноса, и послать ее в газету. В этом пенсионерском жанре есть что-то нутряное и замечательное, к тому же на нем можно хорошо размять перо. Итак, я надеваю тренировочный костюм, хотя и не собираюсь тренироваться, беру лист, нацепляю очки, включаю лампу — и пишу...

Одну секунду, чернила засохли. Зову жену Матрену и ругаюсь с ней. Это помогает. И вот я, наконец, пишу, сладострастно потирая руки...

Следующий сюжет можно было бы назвать “Мой двор”.

Китайский поэт Ван Вэй как-то написал:

Можно здесь жить

Не выходя из ворот...

Не выходя из отсутствующих ворот нашего двора мы так же можем многое понять и на многое подивиться. В каждом городском дворе, как в капле воды, отражается вся предельная особенность нашей жизни, неудержимо срывающейся к полному развалу.

Раньше многие писали о людях: это называлось психологической прозой. Была еще так называемая пейзажная лирика. Теперь писать о людях ли, о пейзажах — кажется неуместным. Пейзаж отменен, хотя над ним и встает еще прежней красоты закат. Люди же, как известно, испорчены квартирным вопросом — и это еще мягко сказано.

На наших глазах развертывается драма, в которой сталкиваются остатки Запада с глыбой Востока в нашем сознании и бессознательном, отчего по мозгу начинают распространяться эмоциональные волны катастрофической величины.

 

Это случай, когда человек все же не может ко всему привыкнуть, хотя ничего не делает к своему спасению. И если нам один раз запекут в хлеб — по ошибке — цукаты, а в другой — с умыслом — тараканов, то это еще не дает нам право успокаивать себя мыслью, что цукаты будут всегда уравновешивать тараканов. Зная контекст ситуации, в этом следует скорее сомневаться.

Мы уже давно могли бы заметить, что живем при полновесно торжествующей анархии. Никто не управляет ситуацией. Хозяев нет, остались одни начальники, бессмысленно размахивающие над нашей головой, словно мечом, государственной печатью, продажной в одном случае и бессильной во всех остальных.

Ни жековская печать, ни милицейская фуражка не могут поднять урну, полтора месяца назад опрокинутую хулиганами. Не могут они и собрать мусор из этой урны, все это время украшавший мостовую.

Первый раз в этом году на клумбах нашего и без того безобразного района не появились цветы. Я затрудняюсь объяснить этот удручающий факт. Как знать, может быть, человек, совершавший в прежние годы этот ботанический подвиг — умер, переехал, ушел в кооператив. Но скажите мне, кто в прежние годы убирал поваленные деревья? У нас их два, и оба уже давно лежат на тех самых местах, где их сокрушила стихия. Так же как они, я полагаю, лежали бы в лесу. Между тем, одно — загораживает тротуар, а другое придает скверу скверное подобие все того же леса.

Кстати, вы заметили, что ремонтировать у нас предпочитают сразу по горячим следам какого-нибудь технического благоустройства? Вот, скажем, сначала в подъезде красят стены, а затем их дырявят, чтобы что-то сделать с проводкой. Так и стоят теперь эти раскрашенные раскореженные стены, чуть залепленные грубо положенным цементом.

Или вдруг возьмутся заасфальтировать дорогу. И возьмутся-то, шалуны, — в десять часов вечера, расшевелив засыпающих жильцов нашего большого коммунального дома добродушным стуком отбойных молотков. И все эти мучения мы претерпевали затем, чтобы через десять дней аккуратненькую новую дорогу в трех местах вскрыли все теми же отбойными молотками.

Вскрыли, вырыли ямы, поставили загородки и ушли. Не знаю, те же это были люди или другие, но не берусь понять логику их совместных действий. Класть асфальт, а затем загонять на него стотонный гусеничный кран — только, чтобы развернуться. Класть асфальт, а затем начать перекладывать бордюрный камень. В стране, где все планируется, одна рука ни в малейшей степени не знает, что делает другая.

Впрочем, история с разрытой дорогой, как того и следовало ожидать, на этом не закончилась. Растяпы ушли, а загородка осталась. Ночью она представляла довольно серьезную проблему на неосвещенной улице, не имея собственных источников света. Могу вообразить радость таксиста, наткнувшегося на подобный сюрприз в 11 часов ночи на большой скорости (а не гони!). Обреченный визг тормозов как прелюдия к недолгому, но шумному дорожно-транспортному разбирательству.

Далее все как полагается: такси поперек дороги, недоуменно мигающее лампочками, милиция, протокол. И скромно-неприметный заборчик, перемещенный на новое место дислокации, покореженный, но не побежденный.

Простейший этот сценарий оказался очень живуч. И на следующую ночь все повторилось в точности: пророческий, улавливаемый со злорадным удовольствием визг тормозов, удар, милиция. Похоже, городские власти и автомобилисты соревнуются в упрямстве: одни каждое утро аккуратно выставляют заборчик посреди улицы, другие в него бьются, опрокидывают, а потом остервенело, с мерзким скрежетом, утюжат на протяжении всей ночи.

Надеюсь, что отрытую сдуру яму когда-нибудь зароют, и идея движения окончательно восторжествует, только боюсь, что движение это будет не совсем таким, каким мы ожидаем, да и дорога будет вести не туда, куда бы ей следовало — в общем, все согласно давно заведенному порядку и избранному жанру, на чем стоим и не можем иначе!

Все, выдохся, анонимка готова. С абстрактно-патетическим, как положено, концом.

 

Мой камень преткновения: писательство, литература — это что-то неподлинное. Развлечение посторонних людей и сообщение посторонним чего-то постороннего о себе.

Единственное подлинное писание — дневник. Это занесенный на бумагу солилоквиум, не предназначенный для посторонних. Его цель самая простая: не забыть, что когда-то был умным.

М-да, почему же все-таки беллетристика? Беллетристика — это то, о чем не скажешь от своего имени, глубоко личный мир слабости и стыда, выраженный при посредстве третьих лиц — героев, за ширмой которых ты можешь никем не тревожимый плакать. Плач — это антимолитва, автоматически срабатывающая пожарная система, заливающая жар тоски богооставленности. Беллетристика — это никому не нужное субъективное, превращенное в объективное в процессе нелепых и забавных дерганий марионеток.

Все же литература, особенно литература “бегства от действительности” — может подарить читателю “прекрасное утро”, когда за окном непогода. Не так уж и мало.

В самом деле, как, не притворяясь, не подделываясь, поделиться с окружающими вот такими максимами холостяка:

1) Дети очаровательны — когда молчат (Вариант: хорошие дети — спящие дети).

2) Все чужие дети — очаровательны.

Человеку нужен дом, где бы он мог пососать лапу и предаваться сомнительным привычкам. Не у всех хватает энергии держать характер круглые сутки. И жена, с одной стороны, изображает живое лицо человечества, одновременно принося маленькую пользу, а с другой — не создает препятствий для проявления маленьких слабостей. Жена — это человек, лишенный уважения, но облеченный доверием.

Она не назвала это эгоизмом, но предоставила мне свободу, которую все равно не признавала возможной быть в подобной ситуации — как свидетельство полного расстройства наших отношений.

Жена ушла от меня, и, можете вы поверить, из-за таких невинных пустяков! Я звал ее “феей, расставляющей цветы в вазе”... Ничего не помогло. А разве это я сказал: “Семья и дети, друг, поверь...”? Ах, если бы на детей не кричать! — Но как можно на них не кричать, когда мы из разных вселенных? Если бы за детей не стыдиться. — Но как можно за них не стыдиться, когда они так одеты? У них приятные лица, но неприятные жесты. У них приятные голоса, но разговоры невпопад. Ни одно животное не страдает с такими ужасными звуками, как они, не бывает так непонятливо, так эгоистично и равнодушно к чистоте...

Впрочем, юность тоже — жуткое, ненатуральное время. Продолжение мрака детства, но не с положительным, а с отрицательным знаком. Это ноль, который хочет воспринимать себя за число. Из этого мрака выходят многолетние привычки и умозаключения. Мрак и хаос выстраивают первые немыслимые комбинации, и потом ты не можешь расстаться с ними еще полжизни. Юность беспомощна перед судьбой. Она с закрытыми глазами бросается в нее, не имея никакого мерила. И с таким слабым оружием встречается с людьми или событиями. Она тратит уйму времени на отыскание правды и находит ее, когда возраст вопроса уже давно поглотил его актуальность. Зачастую это самые светлые и смелые годы. Почему? Потому что все, кто есть вокруг, — идут дальше тебя: кто на полшага, кто на двести километров. Ты не скучаешь, потому что тебе столь много надо пробежать. Ты рвешь связки, чтобы испытать это приятное чувство — иметь кого-то за спиной. Ты зачисляешь в боги всякого, кто идет чуть-чуть впереди. И у тебя роскошный пантеон из множества разнообразных богов. Ты не доволен собой, но ты способен удивляться.

...Теперь ты не способен удивляться. Теперь у тебя другая иллюзия, что ты всех обошел, и нет никого, кто бы знал о пути больше тебя. Теперь ты сам для кого-то бог, а у тебя на горизонте — полное безбожие. Это скучно.

Человеку дана короткая жизнь и длинная смерть...

Из великой печали рождаются великие открытия. Печаль — это трезвость мысли. Печаль — это прекращение смутности. Это надежное место, где-то в углублении земли. Здесь скапливается мудрость. Настоящая печаль — от знания. Настоящее знание — от печали. 360 тысяч воинов и печаль...

…В то время время было отрывочно и хаотично. Трудно было задержаться на чем-нибудь, чтобы снова не оказаться смытым волной бесконечных явлений. Одни были маленькие и зудящие, другие большие, громыхающие, как колокола, глаголющие о том, что дом твой горит, но огня ты пока не видишь.

Но вот кончилось средневековье нашей души, и человек внимает человеку лишь из расчета переспать с ним ночь и даже в другие формы совместности вносит нечто от любовных игр. Ладно, все хорошо, что отдаляет гражданскую войну.

Мой милый друг! Я пишу из времени, когда нация гибла и нищала, а женщины рождались все красивее и красивее.

Дома моей любви — покосились: они нависали слева и справа, опрокидывая на меня купола своих крыш, раня остриями своих труб и антенн. Безумна была весна моей любви, безбожная весна любви, со взведенным на дилетантской пружине курком нервов: будущий выстрел уже гремит в ушах, обещая и попадание и горе. Сумасшедшая рука выводит неверные строки отуманенного пифийского откровения: самые наивные и непостижимые слова. Ни один нерв не чувствует себя в безопасности: коварная владычица-природа уже готовит его для невольного предвечного предназначения, операции времени, когда спадет личина трагического одиночества, и появится знакомая фигура, проклятая от грехопадения и навсегда связанная цепью судорожных попыток достигнуть счастья через познание границ и пределов двоицы.

Это последний припадок моей личной неуловимой цельности, когда я, грубый и опаздывающий, пересекся с собой никогда не бывшим и недостижимым, когда я как следствие отношений пересекся с собой как следствием возможностей — и навсегда расстался, чтобы потом в тяжелых бедных буднях питаться теплом случайного столкновения — накануне обещанного счастья соединения с чужим.

В женщине природой все в исключительной степени устроено так, чтобы лишить мужчину спокойствия духа. Сильнейшее же желание мужчины — после желания быть очарованным — быть свободным от чар. Грубые и навязчивые приемы женщины нравиться не могут не раздражать его, — и в то же время сопротивляться их действию он не в силах. В этом мужчине видится незаконное женское колдовство и магия, и потому он никогда не перестанет считать женщину сосудом греха и белой дьяволицей.

Пенис — это ружье, которое убивает медленно. От его стрельбы — долгое эхо и сильная отдача. Даже при известных предохранительных приемах — отношение к соitus’у — брезгливо-враждебное.

И я ужаснулся, что люблю только собак и героинь своего воображения.

Кстати о собаках.

Сомнамбулический вид слепых щенят. Они “спят”, и они двигаются, пищат, ищут ценный сосок. Удивительная некатастрофичность их вида при всей их слепоте (и, возможно, глухоте). Слепая их жизнь проходит в тесной ассоциации. Клубок плотно сбившихся телец создает впечатление разумности. И извлекая оттуда, словно рыбу из воды, одного из щенят, удивляешься слепоте последнего. Он кажется наказанным, он кажется вселенной, закрытой на саму себя и окруженной ореолом дантовых мук, никого к себе не пускающей. Мы кажемся лишенными глубины по сравнению с ним. В нем отблеск той священной зрячести, которая отличала Гомера и Тиресия. Он необычен, как штаны без карманов или рубашка с зашитыми рукавами.

Когда-нибудь ты взглянешь на действительность и вдруг услышишь древний лай собак. Из джунглей первобытного хаоса, воспоминанием о прародине человека... Его вечный спутник и свидетель, подающий голос, отвечающий истории одной и той же фразой многие тысячелетия: на фоне кошмарного людского колосса, своего альтер эго, своего неизменного хозяина, всей этой бутафорской калейдоскопичности развития, всего молчания человека, отвечающего силуэтами и машинами на совсем другой заданный вопрос... Собака отвечает на него правильно.

Человек боится, он выставляет преграды, но он уже слишком плохо представляет, против кого он обороняется. Поэтому так страшно, щемяще и торжественно несется древний собачий лай в ночи.

Tags: беллетристика
Subscribe

  • О дивный новый мир!

    Мы уже начали оцифровывать себя: существуют наши оцифрованные фото, даже видео, существуют наши оцифрованные мысли – в текстах тех, кто…

  • Откуда все пошло

    Так как главный политический вопрос я разрешил, теперь возьмусь за главный космогонический: откуда и как произошла Вселенная? Порок всех ответов…

  • Бабочки

    Бабочки – были сублимацией Набокова. Под бабочками он подразумевал красивых женщин, которых он хотел – поймать и нанизать навечно на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments