Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ОХРАННИК СНЕГА (новая исповедь опиофага) - 4

Возвращаясь к вопросу о беллетристике.

Специфическая проблема советского писателя, на которую обратил внимание Битов: не из кого выбирать героя. По существу, отсутствует слой людей, принадлежащим к которому автор хотел бы видеть своего героя. Вряд ли подойдут герой-инженер или мостостроитель, так как они будут не способны воплотить идею автора (“думать о жизни”). Остается ночной сторож или сотрудник какого-нибудь элитарного института. Но это герой не для всех, он уже не народен. Если он герой нашего времени, то исключительно за свою отвагу, как Матросов.

Хотя мне, в общем, тоже не чужда мысль Рип Ван Винкля, который would rather starve on a penny then work for a pound.

Но речь не обо мне...

Однажды на приятельской даче, сидя на кухне за полночным чаем, мы все, люди читающие, самозванно обсуждали чисто писательскую проблему: надо ли описывать героя подробно или не надо? За оба способа были поданы свои мнения. Подробное описание героя (вспомним, как начинается “Обрыв”) скучно для читателя, который справедливо не понимает такого щепетильного отношения автора к выдуманному персонажу. Герой, по всей видимости — лицо несуществующее — должен обладать и несуществующими чертами, то есть чертами несущественными, вообще чертами, не нарушая подлинностью своих черт неподлинность описания. Подсунуть четкий образ героя впереди повествования — это как бы дать слушателю вместо музыки ноты, которые тот не умеет читать.

 

Но с другой стороны, образ героя (под видом реального человека) складывается не из одних поступков (требование “повество­вательной” школы). На добрую половину он зависит от “добро­качественности” (или ее отсутствия) его внешности, умения одеваться, манеры поведения, интонации, владения словом. Следовательно, без всего этого и герой получится рыхлый, недопроявленный, какой-то среднестатистический (Ивашка-красная рубашка), превратившись в рупор авторских идей или некий орган перцепции, необходимый писателю для посторонних целей. В таком случае он не вызовет у читателя личных эмоций, узнавания и привыкания.

Хотелось бы некоей импрессионистичности героя, мерцающей подробности, не исключающей новой информации. Сказать, что на даме была красная шляпа, конечно, дозволительно и, может быть, вполне сюжетно достаточно, но уж как-то пикантно получается. Считать ли в этом случае, что остальной туалет такой же, как у всех, и примечательна на даме одна только шляпа? По-видимому, так: не описывать же для каждого досужего читателя все вплоть до последней пуговицы, как в протоколе? Но, с другой стороны, всякому ли герою достаточно красной шляпы, чтобы быть узнанным? Тем более, если у нас есть прекрасная возможность вести повествование от третьего лица?

Тогда же на даче я предложил свой вариант начала романа, где именно (на мой взгляд) умеренно подробно и лаконично дается характеристика вводимого в действие главного лица. Помнится, это выглядело так:

“Из дверей метро вышел человек в потертых джинсах, черной шляпе и с рюкзаком за спиной...”

Описание было признано слишком длинным. Может быть, достаточно сказать, что из метро просто вышел молодой человек, юноша, студент или кто бы то ни было, дать имя, а остальное, мол, и так приложится. Ладно, но если я весь роман хочу написать ради этого героя, чтобы создать прецедент, застолбить место и, а-ля Керуак, ввести в литературу нового героя и, одновременно, ввести его в нашу социальную действительность? Причем приоритет новизны первого глубоко связан с неновизной и обыденностью второй.

Так что, если я буду писать этот роман, то не для того, чтобы утверждать некие истины, и не для тебя, любезный читатель, а исключительно для него или для них, моих героев.

Откровенно говоря, для меня представляет большую трудность выбрать место, откуда следует начинать роман. Я имею на руках несколько вариантов, отличающихся местом, временем и чуть ли не личностью самого главного героя. Что же из себя будет представлять роман, когда он будет написан (если он когда-нибудь будет написан) — не берусь вообразить. Поэтому, пока что, двигаюсь на ощупь, с закрытыми глазами и жду, куда кривая вывезет.

Поэтому и начинаться этот случайный роман, с еще неопределившимся и несозревшим сюжетом, может тоже совершенно случайно, как случайны и неопределенны еще его герои, которые будут (надеюсь) вырастать и крепнуть по ходу дела.

Это мой первый опыт “романа”, именно не романа, а “романа”, чего-то непонятного, не подчиняющегося никаким законам — меонического произведения, где автор знает свою роль гораздо хуже героя и все торопится задвинуть его ширмой, за которой бедняга должен позабыть само свое имя.

И вот, возвращаясь к дачному эпизоду (который, может быть, тоже будет эпизодом романа, если уже им не является), повторю более подробно то, что можно назвать заготовкой романа или началом романа, хотя бы потому, что я не настолько плодовит, чтобы бросаться этими заготовками.

“Из дверей метро “Сокол” (почему “Сокол”? — тоже излишняя деталь) вышел человек в потертых джинсах, свитере (вместо шляпы — пусть!) и с рюкзаком за спиной...”

Стоп, стоп, стоп! — у человека (надо ли уточнять, что это был весьма молодой человек?) была еще одна деталь внешнего вида, которая не могла ускользнуть от любого, кто его видел, но для нас, повествователей, могла бы сойти за слишком тенденциозную, попытайся мы так просто упомянуть ее в общем ряду. Поэтому попробуем вывернуться из щекотливой ситуации и завершить описание молодого человека именно глазами (не нашими! Господи, мы-то знаем, кто он такой!) тех третьих лиц, которые постоянно незримо присутствуют в романах, наверное для того, чтобы роман не состоял из одних героев (их не так уж много — героев нашего времени).

Итак, всякий, кто имел честь увидеть нашего героя сразу с начала повествования (вот так: тут же пришлось к герою придумать и толпу, будто по собственной его недостаточной мобильности. С другой стороны, этой “толпе” я позволил увидеть самое первое появление героя на сцене, что само по себе лестно. В этом смысле, я даже завидую им, своими глазами его никогда не видевший. При этом четкость образа самого героя ничуть не проигрывает (вопреки Платону) от того, что отражается в зеркале выдуманной толпы) — не мог не заметить длинных свалявшихся волос (вот оно!), то и дело набрасываемых ветром на глаза. (Чтобы обезопаситься на первый раз от любых расспросов, обращаю внимание на рюкзак — предмет путешествий, возможно, длительных, возможно, таких, где герою просто не было случая... и т.д.)

Что же первым делом предпринял герой, как его зовут, сколько ему лет? Ужасное положение — начать роман с этих, уместных разве что в известном учреждении, вопросов: а где же он работает, а где прописан? Пока он прописан только в голове автора, откуда тот может его извлечь, а может не извлекать вовсе, дабы не создавать на его пути обязательных милиционеров, отделов кадров, учителей, начальников (которые не преминут прибрать к рукам и моего едва рожденного героя), в общем, всю эту хорошо отлаженную ахинею, которая называется повседневной жизнью, а в литературном варианте — реализмом. Уж не лучше ли сразу же утопить героя в реке или отправить в космос (завидую фантастам — не знают они моих трудностей).

(Вставка куда-нибудь ближе к концу этой (Господи, сохрани!) толстой рукописи, в случае, если она будет таковой. Задавшись целью заявиться с моим героем, я не подумал о моих читателях (эгоист!). По видимости, читатель переживает сейчас критическое состояние зачитанности, пресыщения литературой, невозможности читать и нехватки времени на это даже у самых незагруженных счастливцев. Свод литературы (не говоря обо всем остальном) столь велик, что возникает обидный парадокс: ныне, когда объем знаний, фактов и всяких предварительных моментов (например, всеобщая грамотность и предрасположенность к чтению), а так же престиж, польза и возможности писать (цензура слова лишь досадное отмирающее явление) — столь велики и роскошны (тут тебе и Гуттенберг, и бумага, и электрический свет по ночам, не говоря уж о bic’овских ручках), тут-то, в этих парниковых условиях, позволивших объему литературы вырасти неимоверно, — читателю надо обладать по меньшей мере двумя жизнями (в одну — жить, в другую — читать) и цезаревой головой в придачу, чтобы переплыть это море (длинное получилось предложение). Поэтому мне жутко даже помыслить отдать рукопись на прочтение кому-нибудь из моих современников, и так в это время издыхающих под бременем обязательного к прочтению Флоренского или Джойса, без которых не то земля треснет, не то он сам себя уважать перестанет. Если же я не могу положиться на современников, потеющих, как я сказал, над очередным фаворитом, то остается надежда только на историю, любящую эти книги сжигать, и, следовательно, расчищающую дорогу для более поздних по времени авторов. Поэтому оставляю эту книгу для времени “после всемирного потопа” или пожара, или Армагеддона, когда у людей появится больше свободного времени и меньше соблазнов, и тут выплываю я (на белых лебедях), с моим героем, превратившимся в вечный, завершенный и почти легендарный образ, полный неясных пророчеств. Вставка закончена.)

Бедный читатель. Если я и впредь буду так растекаться мыслью по древу, то у него пропадет последняя решимость добраться до другого берега этой только еще начатой истории. Миль пардон.

Итак, значит, светило солнце, хотя не по летнему бледно, так как-то флюоресцировало сквозь беспрестанно набегавшие тучки. Асфальт мокро блестел, в воздухе плыл приятный послеливневый оптимизм. И мой герой, взглянув на небо, на птичек, на прохожих, весело прищурился и пошел в свою сторону.

“Где вы, мои милые паразиты?” — с прищуром в глазах подумал он про кого-то (зыркая по краям улицы из бескорыстного желания довести мир до невозможной полноты). Он искренне думал сейчас о мире в этих выражениях, пресыщено затосковав по своим антипатичным друзьям, анти-том, анти-этом. Ах, какие у них прекрасные глаза!

У остановки он поколебался, но все-таки остался ждать автобус. Как-то неуклюже-неуклонно он влез в него, и его тут же задавили, зажали, затерли, как ему показалось с непривычки, — чтобы через несколько остановок выплюнуть, как всегда не расплатившегося, словно попутный груз.

Здесь он скоро нашел соответствующий дом, вошел в нужный ему подъезд, где-то внутри ненужного ему совсем и незамечаемого никогда двора, с тополями и паразитическими наростами неизвестных складских помещений. Медитирующие старушки, долго прираставшие и наконец приросшие к скамейке, строго, непроницаемо и с большой долей гражданской символики в лицах воззрились на него, пропуская беспрепятственно в подъезд, и со всей своей отлаженной беспощадностью расстреляли в спину. (Во всяком случае, говорят, они только этим и занимаются. Глядя на них — можно поверить.)

Он влез в лифт, невнимательно ткнул в кнопку, вылез, отдрейфовал к нужной двери и позвонил. Дверь открыла черноволосая, очень миленькая девушка, почти девочка, закутанная в яркий платок.

Прямо с порога он бросился ее обнимать.

— Наконец-то, — сказала она. — Где ты пропадал столько времени? Иди скорее звони своей матери. Она двести раз звонила.

— Ну, какие звонки, прежде всего хавать, потом мыться, потом много-много спать.

Он бросил рюкзак, вошел в комнату.

— Люблю это ощущение — приезд. Глаз отвыкает от своих привычек и видит все как на самом деле, как в первый раз. Удивительное чувство знакомства со знакомым миром: как во сне. И он, но и не он.

Девочка снисходительно усмехнулась.

— Что будешь есть?

— Все буду, и чем больше, тем лучше.

Он с нетерпеливым треском стащил свитер вместе с рубашкой и с удовольствием швырнул на пол.

— Не расшвыривайся, кому-то собирать придется.

— Потом-потом! — закричал он и снова стал обнимать девушку...

 

Второй вариант.

Человек вышел из дверей метро. Назовем его Борей. За спиной у Бори висел рюкзак и болталась гитара, на гриф которой была надета широкополая фетровая шляпа. В остальном он выглядел как типичный люмпен. Неуставно отросшие волосья, расстегнутая куртка, перешитая и перекрашенная — поверх майки с иностранной надписью, и потертые джинсы.

Он пересек площадь, и в ту же секунду его выхватил из орбит перемещений других людей холодный взгляд милиционера.

Милиционер неприметно форсировал разделяющее их расстояние, чтобы оказаться в нужной точке с точностью торпеды.

— Подойдите сюда. — Он сделал магический жест, оставшийся невидимым для посторонних, который не могла преодолеть ничья злокозненная воля.

— У вас есть документы? — вот тот чистосердечный вопрос, который интересовал милиционера.

— Сколько угодно, — ответил Боря и, сняв с плеча рюкзак, поставил его на землю, больше им не занимаясь. Инициатива перешла к маленькой сумочке, висевшей на груди, откуда в свою очередь появился измятый паспорт.

Милиционер реагировал на это конкретно и, по обычаю всех милиционеров, чудесным образом стал могучее, подобно загадочному скандинавскому берсерку, пьяневшему от битвы.

— Из Москвы, следовательно, будешь, — выдалбливал он дверь в еще застилавшем его тумане.

— Из нее самой, — ответствовал Боря.

— А почему в таком походном виде? — штурмовал милиционер спрятавшийся за демократические правила гарнизон.

— А я всегда такой, — отстреливалась вражеская крепость.

— Ну а работаешь ты где? — подтащили штурмующие тяжелые мортиры.

— Да уж где понравится, — принялись заделывать пробоину осажденные.

— Ну а конкретно? — не унималась вражеская артиллерия.

— В зоопарке, — широким жестом пошла на уступки цитадель.

— Кем это? — противник отверг уступки, подобно привередливому Алариху.

— Смотрителем за животными, — с царской щедростью жертвовала крепость.

— Документ какой-нибудь есть? — упрямился Аларих.

— Да какой же еще документ? — изобразила неискреннее удивление этой неумеренностью крепость.

— Пропуск, например, — настаивал парламентарий осаждавших.

— Пропуска нет, да и с какой стати мне его носить? — попытались вывернуться теснимые осажденные.

— А почему ты тогда не на работе? — разломали своего коня хитрые дорийцы.

— А у меня выходной, — воспользовались последней лазейкой сыны Приама.

— А как ты мне это докажешь? — прижали их к стене ахейские мужи.

— И не собираюсь доказывать, — с отчаянной смелостью парировали внуки Дардана, воспроизведя бессмертный подвиг Муция Сцеволы.

— А я ведь могу отвести тебя в приемник, — привели осаждавшие самый сильный довод, своеобразный ultima ratio.

— За что же это? — ссылались прижатые к стене троянцы на божественные законы. — За что моя невиновность подвергнется такой участи, товарищ... вот в ваших погонах не разбираюсь.

— Насчет невиновности — это ты не торопись. Мы разберемся, кто ты и что ты, — рассердились на это бесполезное упорство суровые ахейцы.

— Не сомневаюсь, — пошла на примирение крепость, — так что если у вас есть к чему придраться, то пожалуйста, я к вашим услугам, а если нет, то я бы хотел продолжить свой путь.

— Поглядим, — было встречено неопределенной фразой мирное предложение. Из мятой книжечки выжимали последние капли трофейной информации.

Милиционер вернул ему документ.

— Почему паспорт в таком виде? Это основной документ гражданина, и он должен беречь его, как сберкнижку.

— У меня таковой нет, — усмехнулся Боря и, сказав “счастливо”, удалился.

Долго еще бушевали страсти неудовлетворенного ахейца.

А новоявленный Эней плыл дальше по волнам океана, с улыбкой глядя и направо и налево.

Из телефонной будки он позвонил:

— Мама, я приехал, но домой заскочу вечерком...

Потом он позвонил еще в одно место. Абонент не ответил. С тем же успехом он набрал номер еще несколько раз.

Убедившись в фиаско этой части программы, он вооружился телефонной книжкой и решил по способу недавнего агрессора штурмовать неподатливую глухоту телефонной коммуникации.

— Привет, это Боря тебе звонит. Приехал только что и сразу приглянулся тутошнему полису. Ну, что-что: клоуза, конечно, его покорили. Нет галстука, и блайзер не в порядке. Он просто умилился и сгорал от желания познакомить меня со своими друзьями из приемника. Насилу отзынул... Да, замечательно откатал, расскажу при встрече. Ты давно не вылазишь? Это новость. Ну, ясно, “каждому свое”, как написано на воротах Бухенвальда. Ха-ха, да, Бухенвальда, кажется. Ну ладно, чао, не забудь про подтяжки...

Некоторое время он стоял в будке в тихой задумчивости. Потом чему-то заулыбался. Снова взял трубку и набрал номер.

— Алло, алло, ну кто — Эрик Клэптон, разумеется. Да-да, он самый. Прибыл. Как, ты и не знала? Да уж добрых полтора месяца. Ох, и там был тоже. Да-да, и там. Где еще? Может, визуально? У кого это? Как, вы женились? Понятно, поздравлять что ли? И теперь так... Ясно. Что-то не нравится мне это. Ну что-что — на радость гнилой бюрократии. Ну, понятно, интересы высшей политики. А я тут три пары железных башмаков истоптал во имя Системы... Ну, понятно, понятно, каждому свое, как я только что говорил. Ну что ж, заеду, конечно, навещу молодых. На коврик, кстати, вставали? А коровий марш играли? Да-да, понятно. O’key, до скорого. Конечно, очень рад!

 

Третий вариант: он никуда не уезжал. Сидел дома и только собирался куда-то отправиться, безо всякой, надо сказать, экзотики...

Белесое небо, которое почему-то называют синим, солнце, просвечивающее стекло с геометрической правильностью идеала, выхватывающее что-то позеленевшее на деревьях...

Еще немного и его разбередит спуститься и поскрести загривок асфальта бесплатной рифленкой своих подметок. Он откладывает книгу и идет к окну. Распрямившись, засунув руки в карманы, он напоминает Наполеона.

Солнце буравит его. Его взгляд буравит окрестности. Если он выйдет — будет немного жарко, немного неудобно и чревато всякими неожиданностями со стороны уравнявшихся с ним в росте прохожих. Но ему хочется выйти.

Не обманывай себя: ты лишь ищешь повод убежать от работы. Что за глупость, какое я имею к этому отношение? Но ты сам предмет моей работы: интересно, что ты будешь делать? Ты слишком откровенен, так не делается. Раскроем карты. Слишком рискованно делать это так скоро, мы еще не выработали плана. Ну что ж, давай вернемся к предыдущему: ты и творчество, ты — неусердный проводник творческой мощи вселенной.

Слушай, если мы так неуклюже начали, что будет дальше? Ну, интереснее всего, если ты все таки выйдешь. Чего цедить по чайной ложке: отправь меня сразу... Куда? Я, пожалуй, на свидание пойду. Правильно, иди, а там — будь что будет. Черт бы тебя побрал! Не ругайся, лучше подумай, не нужна ли тебе сумка (рюкзак), не хочешь ли ты зайти в магазин? Нет, не хочу. Если ты хочешь отправить меня в магазин, ты очень скучно начал. Нет, я не хочу отправлять тебя в магазин, я так спросил, чтобы ты зря домой не возвращался. Жарко. Жарко...

Кстати, ты не замечал: они поставили на нашу аллею здоровые уличные фонари. Ты думаешь — это разумно? И протянули между ними толстые канаты, как на причале. Кажется, что они под шумок тянут напрямик линию электропередач — куда-нибудь на Таймыр. Такое ощущение, что по плану аллея должна у них мягко переходить в электростанцию. Все трудней найти сходство с аллеей. И эта бойлерная, боком поставленная прямо на пути? Это такое архитектурное украшение? Прямо перед окнами, так счастливо на нее выходящими. Весь дом пялится на крышу, покрытую толем и засыпанную мусором. Веселый видец! Будто и не было до них никаких Версальских парков...

Господи, не погуби в себе архитектора, погнавшись за славой поэта, как Периандр! Он был хороший поэт? Совершенно дурной. Так ты считаешь, что... Забудь, это шутка. Жарко, однако…

Но только он вышел на улицу, над крышей соседнего дома назойливым видением выперла розово-лиловая туча. Вместе со своими товарищами ей было куда сподручнее в короткое время обложить полнеба, чем ему убедить себя в торжестве рокового обстоятельства.

Когда налетел первый шквал, он был в конце улицы и стоял в жестоком раздумье, противостоя ветру, и без того соблазнявшему не идти дальше. Новый порыв поднял целый столб пыли, выше самых высоких домов. Пыль реяла в воздухе, резала стеклом глаза и уже заволокла пространство, которое он еще только собирался пройти.

Это забавно, подумал он, забавно. Я почти придумал ему мысль: приготовления для Великого Потопа, но потом отменил ее, потому что она вряд ли могла прийти ему на ходу. Непонятным образом облака изменили направление и давно зашли в тыл. События развивались приятно заостренно — для любителя гроз в разное время года.

Но вместо того, чтобы вернуться домой за зонтиком, он зашагал дальше, поставив целью добраться до какого-то места, пока непогода раскачивается. По дороге он не раз задавал себе вопрос: что его задержало в этом тягучем времени, в котором он проспал несколько часов, и почему наконец возложил надежды на вечер — самое ненадежное время дня?

Потом, соответственно, было метро...

(конец рассказки)

<но не конец повести>
 
Tags: беллетристика
Subscribe

  • Контрдоводы

    Вот возможные контрдоводы на мой вчерашний пост о войне и политике. Разумеется, война – вещь нехорошая, это крайний способ ведения…

  • Ставки

    В дневнике Блока за 1917 год есть запись о его разговоре с солдатом, «который хорошо, просто и доверчиво рассказал мне о боевой жизни... как…

  • Заинтересованность

    Так называемая «мораль», «понимание» добра и зла – это вторичный продукт религиозных (мифологических) концепций,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments