Пессимист (Александр Вяльцев) (pessimist_v) wrote,
Пессимист (Александр Вяльцев)
pessimist_v

ОХРАННИК СНЕГА - 6 (последняя)


Зима. Темные груды рассыпанных по улице непосед, взметнувших свои серые шеи над сугробами плеч, что покрыли богатыми париками их вековечную плешь, посвятив их всех в безразборное дворянство.

Фонарей не было, я шел по плотному плоскому снегу, и лишь только бдящие окна клали на снег мягкие неопределенные заресничные тени света.

Я ехал в метро, нога на ногу, читал китайцев. Вдруг от дверей ударило перегаром, будто нашатырем в больнице. Не проявляя интереса, скорее краем глаза увидел, как в вагон ввалилась группа парней и девчонок. Стриженые ребята, понтово одетые.

Они уже толкались рядом, и скоро до меня стало доноситься участившееся упоминание слова “дикобраз”.

— А вот анекдот такой есть, — ввернул один.

Дальше смех, и кто-то хрипато:

— Отрастил патлы...

Это было уже слишком. Подчиняясь неумолимому чувству долга, поднял глаза от книги.

 

Все смотрели на меня.

— Чего смотришь? — сказал один.

— В чем дело? — с недвусмысленной спокойной яростью.

— Ни в чем, о патлах твоих говорим.

— А кому какое дело? — уже чувствуя за спиной воодушевление поднимающейся ненависти.

— А вот мне интересно, зачем тебе нужны такие патлы? — спросил хрипатый своим вываленным в говне языком и воткнул на неподобающе близкое расстояние свое лицо, перекошенное злобой и врожденным дебилизмом.

Я лишь оглядел его понимающе.

— Да ты знаешь, откуда я вернулся?!

— Из кабака, я полагаю.

— Я из Афгана вернулся, понял! — продолжал хрипеть он. — Понял! — повторил он, угрожающе нависая и покачиваясь в непосредственной близости.

— Я так сразу и подумал, — ответил я как можно спокойнее и вновь опусти глаза в книгу.

— Ага, — сказал хрипатый и выпрямился. — Эй, народ, вы слышали?

— Брось его, — сказала одна из девушек. Вряд ли они что-нибудь слышали, но могли догадаться.

— Все волосатые — паскуды, — сказал другой чувак. — Всех их надо убивать. — Но сказал скорее для истории, нежели как руководство к действию.

Хрипатый уже дежурным образом готовился защитить честь мундира, и сделал бы это, когда бы хоть чуть-чуть от ярости протрезвел.

— Ну, мы еще встретимся с тобой, лохматый, — промычал он, снова раскачиваясь невдалеке.

— В аду, — ответил я и встал. Мне предстояло пройти мимо них к дверям.

— Он сказал в аду, — пояснил другой чувак кому-то.

Хрипатый выпрямился. Это был самый удобный момент. Но он стоял с какой-то отрешенностью во взоре. Что-то будто загипнотизировало его на мгновение. Я успел выйти.

Уже на платформе я еще долго чувствовал ненавидящие взгляды из аквариума.

(У некоторых людей внешне, у других — судя по поведению — голова представляет собой шишкообразное завершение шеи, отвердевшее и обросшее волосьями за счет эволюции.)

 

Это одним из первых подметил Набоков. Время истончилось, материя износилась. Они агонизируют в сгустках уплотняющейся пыли, в самозавязывании узлов-пауков, в нашествии насекомых, в пропаже дорогих вещей. Конечно, это настает для каждой жизни отдельно — стоит только покинуть поток, и время в нем более не подчиняется обычным законам. Друзья в нем женятся и умирают, и действительность более неузнаваема. Ты для них и они для тебя — два обломка моста, которые вряд ли соединятся.

Уже долгое время я нахожусь в каком-то ужасном отрезвлении, которому не помогает даже коньяк. День за днем мною владеет какая-то “глобальная разочарованность” и суицидальная тоска. Трудно установить, что здесь причина, а что следствие. Может быть, я достиг того предела понимания, когда единственным ощущением становится голая печаль? Может, это время года такое, серое небо, неуклюжие фигуры в пингвиньих утеплителях черного цвета? Тотальный дискомфорт зимы.

Господи, как мне нужен ковер-самолет, чтобы перелетать всех этих пингвинов и их безобразные города! Нужна вполне реальная дача, где бы я мог оттаять на лоне природы, получить поддержку от леса, реки, неба... Все это нужно, и все это вне моих возможностей. Я совершенно непрактичен. Я умею лишь читать книжки и писать посредственные стихи. Когда-то это казалось отличным делом, сейчас меня все больше тянет в дрему, атараксию, выпадение в осадок. Здоровье мое все хуже: я постоянно болею. Мне не нужны люди. Если раньше я легко жертвовал своими маленькими удобствами ради их удовольствий, теперь я предпочитаю оставаться верным своему настроению, а они — как хотят. Мне ничего не надо. Во всех вещах и положениях я вижу подвох и обратную их сторону. Меня не вдохновляют даже женщины — этот безотказный стимулирующий механизм природы. Меня заранее тошнит от мутной воды любовных сцен и от столкновения с прозаической стороной всякой совместной жизни. Я просто в отчаянии от скуки и прозы.

Не восхищает даже природа. За природой больше ничего не стоит: ни любви, ни поэзии, ни чувства космического, ни моего личного фантастического будущего. Никакого этого бунинского настроения.

Сама действительность начала распадаться и расползаться. На языке всегда вопрос: а зачем так, зачем в таком виде? Почему она — собака, почему я — человек? “Она” и “собака” — не соответствуют по значению. “Она” — это сущность, единственное. “Собака” — форма, в которую она насильственно облачена, общее. А почему — не я?! Почему вот так — в человека, чье дело — умереть, исчезнуть и уже никогда ни с чем не иметь связи и соотношения?

С каждым годом я становлюсь капризнее и требовательнее. Я стал как мимоза и не терплю ни громких звуков, ни перенасыщения кубатуры движением. Я взрываюсь или убегаю.

Элементарная детская разлаженность со средой. Ничто не создает иллюзии, ничто не может обмануть. Вижу существа, которые не по своей воле живут и не по своей воле зовутся “людьми”. Они исчезают, и ничего от них не остается, а другие прекрасно обходятся без них, тем самым подтверждая условность и призрачность существования друг друга. Тяга к бессмысленной жизни сильнее осознания ее. И в этом знании, в этой неуверенности в бытии — я виню нимфу К. Мне кажется, она резко состарила мой мозг.

Дурную роль сыграло и то, что мне многое стало легко доставаться. И запретные ранее плоды оказались безвкусны. У меня вообще пропала тяга жить ради чего-то.

Я чувствую, что я не жил, а выполнял какой-то культурно-образовательный урок. Впереди все время что-то мерещилось, и надо было быть готовым. И вдруг оказалось, что я все знаю, везде побывал, но ничего не испытал, ничему не удивился. Когда стоять, раскрыв рот — было, может быть, единственной верной реакцией. Я боялся выходить за пределы своего окольцованного “я” и обнажить “мрачные глубины”. Я съел поедом свою молодость, я ни в чем не ошибся, когда ошибаться сам Бог велел. А теперь уже вроде как и ошибиться-то мудрено.

Как всякое духовное существо, иногда я размышляю о самоубийстве.

 

Не помню, как я попал сюда. Подвал был словно затянут паутиной. Веревки раскачивались, подталкивая и вертя так и этак болтающихся на них людей. Они напоминали висельников. Я старался не задеть нитей, постоянно рискуя запутаться в их уравнениях. Иногда я сталкивался с кем-нибудь из подвешенной команды, и мне делалось гадко от их плюшевых прикосновений.

Внезапно появлялось странное, ни на что не похожее лицо, которое не выражало ни ужаса, ни удивления, а просто какую-то заботу, не имевшую отношения ни ко мне, ни к странному положению висящего, ни к самой нити, концы которой было найти не так легко. Все они были помешанными.

О них даже нечего рассказывать. Они просто болтались, иногда поднимаясь и опускаясь без видимых причин, иногда сами натягивали ослабшие веревки. Вдруг их возносило кверху, и они болтались там наподобие вымпелов, и вдруг спускались обратно, часто по нескольку туда и сюда за раз.

Они не разговаривали. Даже когда сталкивались, они только обменивались несколькими репликами, после чего вцеплялись друг в друга, щипались и хватали друг друга за волосы. В порыве борьбы они случайно рвали веревки, и жертва падала и беспомощно трепыхалась на дне. И тогда все смеялись и аплодировали.

Хотя сразу это не бросалось в глаза. На первый взгляд тут все было спокойно и пристойно, хотя и чудовищно неестественно. Но теперь я видел, что здесь шла крупная борьба за выживание — и просто мелкая пакостливая возня личного характера.

Некоторые, схваченные за загривок, отбивались яростно и что есть мочи, другие беззвучно сносили достающиеся им затрещины. Передо мной один долбанул другого головой об стену с такой силой, что та разлетелась, и тело безжизненно застряло среди обвисших веревок. Нападавший в смущении удалился, бросая вокруг неуверенные взгляды.

Они не заботились о своей одежде, их лица были как высушенные лимоны, искривленные как на босховских картинах. И вдруг мне показалось, что они на одно лицо. Я закричал — никто не обратил внимания: они воспринимали лишь пульсацию нитей. В ужасе я побежал от них, споткнулся с первого шага, упал, повис и стал трепыхаться, в смятении дергая свои веревки как ополоумевший звонарь...

(сон в поезде метро)

 

Я знаю, Спаситель придет ко мне, когда меня не будет дома.

Как выглядит Спаситель? Может быть, Он маленький и невзрачный, бедный незаконнорожденный сын римского солдата Пантеры? Может быть, Он огромный, ужасный, стоит на одной ноге, смотрит на тебя и молчит? Может быть, Он твой знакомый, прошедший огонь и воду, изучивший все учения и побывавший в лоне всех религий? Может быть, Он знает все языки? Может быть, Он ничего не знает?

На кого Он похож?

Он похож на тебя — когда ты дойдешь до Края и сможешь там стоять. Тогда ты можешь объяснять и показывать. Тогда ты можешь скромно улыбаться, отойдя в сторону.

И кажется, я могу представить смерть. Это будет путешествие, из которого не возвращаются.

 

1984-93

Tags: беллетристика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments