Шанс
Революция – фрейдистский бунт против Отца, шанс опрокинуть сложившийся миропорядок, устоявшийся политический консенсус – и получить то, что в рамках этого консенсуса получить невозможно. То есть, прежде всего, власть и признание, табуны и женщин.
Однако, революционно отрицая преемственность, нарушая легитимность наследования кодов власти, революционеры обнуляют прежние договоры, созданные державной мощью государства-отца и исторической обусловленностью, спаявшие вместе разнообразные члены государства – в ходе многовекового эксперимента, полного жертв и крови. И им не стоит удивляться, что силы, разбуженные революцией, начинают творить свою революцию, свою свободу, вовсе не запланированную по революционному сценарию. («Можно вам? Можно и мне!») И отвечают на узурпацию власти в центре узурпацией власти на местах.
Для одних революция – шанс изменить политический (тире экономический) расклад, для других – изменить историческую детерминированность, обрекшую их на чуждое им существование. (В некоторых случаях, впрочем, это лишь демагогия ради местной политической победы под флагом суверенитета.) Тем больше у них поводов: ибо не они эту революцию затеяли и вряд ли от нее выиграют.
Вероятно, революция в каких-то случаях бывает необходима – когда власть завела страну в тупик и при этом блокирует механизм собственного обновления, подавляет поиск нереволюционных путей выхода из кризиса. Но всякая революция должна знать о рисках, на которые идет – и не окажется ли лекарство хуже болезни?
«Есть у революции начало, нет у революции конца!» – пели в советское время. Так и есть: сперва революция убивает своих врагов, потом своих отцов, затем своих детей. Потом она входит в стадию загнивания и, наконец, самоотрицания. И пытается вернуться к тому, с чего начала, что так опрометчиво ломала. Но бывает поздно.
Например, от дореволюционной России попросту ничего не осталось, кроме фамилий авторов и некоторых построек. То, что мы наследуем – это Россия советская, идейно отрицаемая, но оставшаяся единственным базисом в болоте нового эксперимента. Мы наследуем не от благородных имен прошлого, а от потрепанных, случайно уцелевших гениев тоталитарной эпохи, убившей прежнюю Россию и построившей на ее месте что-то очень странное, утопически грандиозное и страшное, по-своему уникальное, но где без палки было невозможно жить.