Остров
Они были бедные, но дерзкие. Им хотелось всего и сразу: голод был очень свиреп. Идеализм и энтузиазм зашкаливали, как и ярость. Им было тяжело жить, но просто мыслить: на все вопросы имелись стопудовые ответы.
А тут и режим помягчел, многое стало разрешено, повалили иностранцы, «советское» искусство стало модно, а антисоветский дискурс – востребован. Началась интересная жизнь на фоне разваливающейся империи. Пустые прилавки, облезлые города, мрачный пейзаж, бандиты – а им весело, пьяно, надежд до хрена, планы до неба...
Почему-то ничего не вышло. Красивый шарик надулся и лопнул. Не у всех, но у многих. Почти у всех. А ведь были такие тонкие, талантливые... Что-то с ними было не так.
Хотя – как понимать успех, в каких категориях измерять.
Прежде всего, они не там родились, не в той культурной и исторической традиции выросли. Не здесь звенел нерв мирового успеха. Их сообщение было непереводимо ни на один язык, кроме собственного, да и среди аборигенов, по большому счету, было никому не нужным, слишком сложным и неутешительным. Не мировой Голливуд.
И потом – многие из них никогда не стремились быть первым, более того, считали такое стремление идиотизмом, навязанной парадигмой.
И, конечно, они были дети совка, а дети совка, с одной стороны, – словно ужаленные, замороженные и навсегда обиженные. С другой, – речь у них, так или иначе, шла о какой-то Истине, пусть страшно извращенной режимом, которая не мерилась ни наградами, ни деньгами...
В любом случае, реальность была сильно искривлена, и человеку было трудно нормально развиться на том субстрате. Он мог стать нормальным инженером, чиновником, партийным функционером, алкоголиком, даже врачом, может быть, но не человеком. Тем более не художником.
Замученные жизнью и сопротивлением, уставшие от метаний за огоньками истины и от бесплодных попыток доказать самые элементарные вещи равнодушному населению, они нашли один универсальный ответ на действительность: забей! И живи в своей норе или на своей воображаемой горе – с такими же прекрасными, как ты, употребляющими те же идеи и допинги. Ты ненавидел совок, у тебя была фига в кармане – и этой фигой ты рисовал свои великие холсты и писал программные тексты...
Малокровные, недокормленные культуркой (из-за огромных лакун в ней и метода ее преподавания), генетически неупорные, лишенные мотивации и помощи, – они не знали свободы, традиций, даже собственного прошлого. Все приходилось открывать заново, писать едва ли не с чистого листа. Позади был стратегический мрак подвигов и преступлений, кровь и руины (взгляд, как известно, очень варварский, но верный, – а для них и единственный). Эстетический горизонт ограничивался соседней пятиэтажкой и опиумом грошовой пропаганды (с вкраплениями шедевров, созданных словно в каком-то отчаянном порыве – сказать за раз все и за всех – и все компенсировать). Никто ни во что не верил, поезд катился по инерции. А это гибельно для страны, вся структура которой держится на идеологии.
Гений не растет в лесу. Гений растет среди других гениев, в родственной среде. Среды не было. То есть, они-то свою, конечно, нашли, – что ютилась на задворках, кустилась по подвалам – и давала свои худосочные плоды. Участие в тусовке было веселее и важнее результата.
Может, из них можно было сделать гениев, если бы ими кто-то занялся. Но никто не занялся. Звезда новой культуры закатилась, не взойдя. Одни боролись за выживание, другие сражались за быстрые деньги и дешевый успех. Вместо одного уродства выросло другое, словно на какой-то прОклятой земле.
Они жили в искривленной реальности, которая в довершение всего еще и рухнула (неизбежно и оправданно). Теперешняя реальность похожа на настоящую, пусть, вероятно, не самую лучшую. Есть и культурная жизнь, но она не вдохновляет и не занимает. Поезд укатил. Остались богемный жест и каприз на островке освоенной повседневности.
А тут и режим помягчел, многое стало разрешено, повалили иностранцы, «советское» искусство стало модно, а антисоветский дискурс – востребован. Началась интересная жизнь на фоне разваливающейся империи. Пустые прилавки, облезлые города, мрачный пейзаж, бандиты – а им весело, пьяно, надежд до хрена, планы до неба...
Почему-то ничего не вышло. Красивый шарик надулся и лопнул. Не у всех, но у многих. Почти у всех. А ведь были такие тонкие, талантливые... Что-то с ними было не так.
Хотя – как понимать успех, в каких категориях измерять.
Прежде всего, они не там родились, не в той культурной и исторической традиции выросли. Не здесь звенел нерв мирового успеха. Их сообщение было непереводимо ни на один язык, кроме собственного, да и среди аборигенов, по большому счету, было никому не нужным, слишком сложным и неутешительным. Не мировой Голливуд.
И потом – многие из них никогда не стремились быть первым, более того, считали такое стремление идиотизмом, навязанной парадигмой.
И, конечно, они были дети совка, а дети совка, с одной стороны, – словно ужаленные, замороженные и навсегда обиженные. С другой, – речь у них, так или иначе, шла о какой-то Истине, пусть страшно извращенной режимом, которая не мерилась ни наградами, ни деньгами...
В любом случае, реальность была сильно искривлена, и человеку было трудно нормально развиться на том субстрате. Он мог стать нормальным инженером, чиновником, партийным функционером, алкоголиком, даже врачом, может быть, но не человеком. Тем более не художником.
Замученные жизнью и сопротивлением, уставшие от метаний за огоньками истины и от бесплодных попыток доказать самые элементарные вещи равнодушному населению, они нашли один универсальный ответ на действительность: забей! И живи в своей норе или на своей воображаемой горе – с такими же прекрасными, как ты, употребляющими те же идеи и допинги. Ты ненавидел совок, у тебя была фига в кармане – и этой фигой ты рисовал свои великие холсты и писал программные тексты...
Малокровные, недокормленные культуркой (из-за огромных лакун в ней и метода ее преподавания), генетически неупорные, лишенные мотивации и помощи, – они не знали свободы, традиций, даже собственного прошлого. Все приходилось открывать заново, писать едва ли не с чистого листа. Позади был стратегический мрак подвигов и преступлений, кровь и руины (взгляд, как известно, очень варварский, но верный, – а для них и единственный). Эстетический горизонт ограничивался соседней пятиэтажкой и опиумом грошовой пропаганды (с вкраплениями шедевров, созданных словно в каком-то отчаянном порыве – сказать за раз все и за всех – и все компенсировать). Никто ни во что не верил, поезд катился по инерции. А это гибельно для страны, вся структура которой держится на идеологии.
Гений не растет в лесу. Гений растет среди других гениев, в родственной среде. Среды не было. То есть, они-то свою, конечно, нашли, – что ютилась на задворках, кустилась по подвалам – и давала свои худосочные плоды. Участие в тусовке было веселее и важнее результата.
Может, из них можно было сделать гениев, если бы ими кто-то занялся. Но никто не занялся. Звезда новой культуры закатилась, не взойдя. Одни боролись за выживание, другие сражались за быстрые деньги и дешевый успех. Вместо одного уродства выросло другое, словно на какой-то прОклятой земле.
Они жили в искривленной реальности, которая в довершение всего еще и рухнула (неизбежно и оправданно). Теперешняя реальность похожа на настоящую, пусть, вероятно, не самую лучшую. Есть и культурная жизнь, но она не вдохновляет и не занимает. Поезд укатил. Остались богемный жест и каприз на островке освоенной повседневности.