Мы – люди, которые видели истину. Да, эта истина была не русскоязычная, но язык истины, священный, ритуальный язык, обязан быть малопонятен – и потому мистичен. При этом она дополнялась трагической русской истиной, которая углубляла «нашу» (еще надо определиться, что было более «наше»?). Истины объединялись (как правило, не имея в основе ничего общего) – и поэтому мы были уверены, что с «истиной» у нас все схвачено. И, отчасти, так и было. С чем сравнивать... Истина – это когда все слова на месте, все звуки на месте, и бытие поднимается на цыпочки, удваивается, доходит до своих возможных пределов – и этим вызывает скорбь. Истина – это соединение гениальности и скорби при достижении пределов, которые даже гениальность не способна преодолеть, как луч скорость света. Что на этой волне нельзя стоять долго. Нельзя превратиться во что-то большее, чем человек. Наше везение было и в том, что эта истина не признавалась, что, разумеется, лишь придавало пафос. Ибо – что это за истина, которая понятна и удобна всем? За истину надо страдать. Даже не за торжество истины, но хотя бы за верность ей. Когда ты очевидно в меньшинстве, уходишь в сторону и не подпеваешь умильным гимнам. Хор сладок, слажен, он славит несомненную силу. Тут все понятно. Ну и вывод: истина, как положено, сделала нас свободными. Не счастливыми, не бессмертными, не даже настолько мудрыми, чтобы не использовать ее во зло. Но – лишь максимально красивыми в том ракурсе бытия. И это нельзя забыть.